Удача и Грошик

Автор: Антон Карелин / Добавлено: 03.12.15, 13:44:29

Отрывок из "Книги Низвергов". Можно сказать, отдельный маленький рассказ. Хотел показать в максимально кратком объеме историю жизни одного человека, и цену его жизни на войне. Получилось?

Что происходит в книге, знать не обязательно, если кратко: небольшая армия захватчиков штурмует закрытую Долину, которую охраняют волшебные обитатели, дети леса. Штурмующие используют беженцев-поселян, которых накануне поймали, чтобы крестьяне-смертники донесли до леса взрывчатые вещества, которые после взорвет артиллерия. Но акценты в рассказе не на этом.

 

Не пойму, где больнее, в боку или на сердце. В боку словно шило елозит, а в груди как ледяная рука взялась и не отпускает. Я бегу-тороплюсь, опаздываю на верную смерть, но это не так страшно, страшнее что рядом бежит сын. Бок болит за меня, сердце за него, в глазах муть, не вижу выхода, не знаю, как спасти моего мальчика. И ради чего я прожил полную трудов жизнь, растил его год за годом, день за днем, если он так и не вырастет? Ради чего терпел лишения и отдавал ему все, если…

– Когда окажемся в лесу, сразу скидывай этот хомут, бросай и беги обратно, – задыхаясь, процедил я. – Слышишь? Не ищи меня в дыму. Не зови. Не оглядывайся. Просто беги.

Грош кивнул, пот блестел у него на лице, блеклые волосы прилипли ко лбу.

Влажно шлепали босые ноги и туго подвязанные башмаки, мы беспорядочной гурьбой неслись к лесу по мокрым кочкам и холодной траве, а сзади нас гнал угрожающий, сплоченный топот солдатских сапог.

– Швайт! Швайт! – это «быстрее!» по-канзорски. Отстающих толкали в спину древками копий, а кто-то и колол наконечниками. Чего жалеть тех, кого гонят на убой.

Нас четыре десятка мужиков, оторванных от своих семей, нагруженных странными обвесами, которые наспех связали из ветвей и забили травой-листвой. Внутри каждого запрятаны по три тяжелых мешочка с непонятной наощупь крупой: один на животе, два по бокам.

Сзади грохотали демонические машины бронеголовых, они кашляли огнем и швыряли к лесу какие-то штуковины с дымом, так что впереди все заволокло сизыми и темными клубами: зрячему не пройти и не продохнуть. Попробуешь сбежать – может и уйдешь в суматохе, да только кто поручится, что проклятые канзорцы этого не увидят, и потом не казнят твою семью?

«Кто побежит назад или попытается сбросить сбрую раньше времени, того Скорпионы убьют на месте. Вы должны в деревья забежать, и там сбросить! Вот тогда – прорывайтесь обратно». Так сказал седовласый капитан Рутгер Пайк, с уродливым обрывком уха и длинным шрамом на виске. Сказал, сидя на закованном в броню коне и сверху-вниз глядя на пленников, сгрудившихся под жалами копий. «Скорпионы на эту ночь вам лучшие друзья! Сначала помогут к лесу прорваться, священный долг выполнить, а после оттуда выбраться и вернуться к семье живьем! Слушайте их, если хотите жить».

Долг, которого у нас отродясь не было, который вы на нас, первых встречных, повесили.

Лучшие друзья били в спину древками копий и гнали вперед. А Мешковатого Сэма, который дважды упал и отставал, неспособный бежать как следует, кто-то проткнул наконечником копья и оставил валяться лицом в землю, в назидание остальным. 

Беги, бородатый или юнец, кто в семье кормилец и добытчик, кто мужчина, тому и бежать. Хотя от Зубил бежит, подвязав подол платья, средняя дочь: отец уже стар, а сыновей у них нет. Всегда драчливая девка была, мужицкая, замуж вряд ли выйдет, вот и впряглась.

Бежавшие из сел Мэннивея, теперь мы беженцы вдвойне.

Мысли скачут с одного на другое, вдруг где забрезжит выход?

Сначала у меня отец утонул, рыбак был, в сетях запутался да не выплыл. Потом мать сгорела, шесть лет мне исполнилось, едва ее помню, сгорела вместе с мельницей, остались мы пятеро ртов, корова и дом. Потом Йургу, старшего брата, в пьяной драке убили – и хорошо, что убили, он бы угробил нас, детей. После взяли наш дом чужие люди, а корову забили, так мы без второй матери остались, помню, ревели в пустом хлеву до утра, в грязи в обнимку уснули. Разобрали нас по людям, двоих дальние родственники, а нас младших соседи взяли, только сестра у них не выжила: кормили мало, спрашивали много. Мне больше свезло, стал учеником кожевенника, он из меня кожи вил. Подрос – ушел в охотники, да случайно подстрелил баронского сына в руку, сэр Генри меня простил сразу же, а его отец едва не сгноил, год в каменоломнях горбатился. Но и тот год прошел, вернулся я в охотники, мехом торговал, в лесорубах зачарованным топором махал, с сорока ударов валил дуб. Да однажды шел по дороге, а туда река полилась! Прямо из своих берегов вышла и понеслась по дороге, топить людей да повозки гробить. Потом говорили, какой-то низверг из-под Холма реку направил, чтобы ему обелиски размыло и порушило. А я просто на пути оказался, захлестнуло меня, волны волокут и бросают, одна другой тяжелее, уже и выплывать сил нет. Гляжу: медведь, уцепился я за медведя мертвой хваткой, на нем и выплыл, сам не знаю, как так произошло. Он меня даже скинуть не пытался, так обалдел. Лежим с мохнатым без сил на пригорке, и не поймем, живы или нет. Хорошо медведь как очнулся – убежал где посуше, меня и лапой не тронул. Хоть раз в жизни повезло. Ну я встал и пошел дальше, куда шел. Дальше жить-мучиться.

Жил и думал, как же так? Удача, нарекли меня мать с отцом. А мне что ни год, то новое несчастье, новая напасть. И просвета не видно, из-под одной волны вынырнешь, новая катит. Тут я топор и сломал о волшебное дерево, а оно меня так ударило, что рука словно каша стала, от боли разум потерял, нашли меня, выходили, да руку отрезали. Думал все, конченый человек, а ведь еще двадцати не было. Но уже победила меня жизнь, не смог я ей воспротивиться. Однако ж не сдался. Всеми правдами и неправдами, через недобрые дела, наскреб на спасение. Витаманты в Кронском лесу отрастили мне руку заново: как новая стала, даже посильнее, только уставала быстро. Еще три года я волшебникам долг по крохам отдавал, а сам тем временем искал деревья-выростки, которые от магии Холмов особыми свойствами напитались. Друга в волчьих пастях потерял, сам едва живым вышел. От дриадьей сыпи оправился, но до сих пор в оспинах. После долгих поисков добрался в чащобы, где верховенские сосны растут, еще полтора года их валили да вязали с корешами, сплавили лучший корабельный лес во Фьорды, продали ярлу из Нордхейма, возвратились чин-чином как господа, в кой-то веки при деньгах, а я еще с ожерельем из яхонтов. Рассчитался с витамантами, женился на дочке нового мельника… так вот и вернулся в тот самый родительский дом. Но несчастья меня не покинули.

Первый сын у нас с Юллой мертвый родился, держал я его на руке, смотрел и казалось, что он дышит, но он не дышал, ни единого вдоха в жизни не сделал. Бельк его звали. Потом обворовали нас, хорошо жена часть денег в могиле сына спрятала. Дальше у Юллы от песочной болезни левая рука считай отсохла, страшно подумать, как она с одной рукой хозяйством и детьми управлялась, когда меня не было… Если нам вдвоем-то трудно было, в три руки. Года не прошло, новый подарок, сгорел отчий дом. Жгучий лис с холмов пробрался зимой поживиться, да запалил курятник, пока мы спали. Проснулись, повсюду дым и отсветы мелькают, псина лает, дочка во сне едва не задохнулась. И вот тут, кажется, я наконец пересилил. Наконец перегородил это течение, этот поток – проснулся вовремя, все сделал правильно и быстро. Как будто битый-перебитый уже был, знал теперь, как под волны подныривать. Дочку откачали, самое нужное из дома вынесли, а ценное там и не хранилось. Маг-водяной был мне должен за услуги, залил пожар, забросал снегом, хоть все ж таки дом погорел знатно. Но главное было в другом, погорел – и схаррова шерсть с ним, впервые в жизни я был заранее готов и справился. Устроил семью.

Ушел с корешами в третий раз редкие деревья искать-вырубать. Нашли, благословенна будь земля Холмов с ее искажениями; опять вплавь пустились, теперь уже вниз по Тепре-реке, в королевство Бранниг. Вернулись с золотом за пазухой, я два года семью не видывал, решил, что больше от Юллы ни ногой. Новую руку ей справили, лучше старой. Купил землю в другом месте и дом новый отстроил, свой. А в него войдя, смешно, кожевенником стал. От чего бежал вызмальстве, к тому и пришел. Учитель, что драл меня, как однорогую козу, наверное теперь смотрел из страны мертвых да удивлялся, чего это ему бывший беглец светлины зажигает, да память подновляет каждый год в Огнарёк…

После еще двое сыновей и двое дочерей мы родили, жили душа в душу, старший сметливый вырос, в семнадцать лет далече с дядьями в торговый поход уехал, на юг.

Думал я, что все, вышла моя злая удача, вдоволь она моей жизни натерзалась, а теперь наконец кончилась. Думал, теперь-то все в моих руках.

Но после пятнадцати спокойных лет грянула война, снялась Охранная сеть, страшно стало, решил, что волну пора упреждать, запродали дом и мастерскую, двинули семьей подальше отсюда. Да вернулась моя удача, будто и не уходила: захромала лошадь, отстали от беженцев, бронеголовые наскочили и взяли нас в оборот. Обложили ветками с травой да послали с мешочками бежать в лес. С местными тварями драться, только кто твари-то? Они твари, канзкие, а безвинные защитники леса будут нас, безвинных крестьян да ремесленников убивать. Все по их воле, захватчиков. Всю жизнь Мэннивейскую они разрушили. Если б мог, убил бы их всех и каждого, включая шлюх, что в фургоне за солдатами прикатили. Топором зачарованным порубил бы, да отдал волкам на корм.

«Те, кто выполнят боевую задачу и вернутся – пойдут своей дорогой. Вместе с пожитками, женами и детьми. И чистой совестью, что после долгих лет жизни в скверне, помогли хоть немного очистить мир от нее». Обещал Рутгерд Пайк. Лицо его суровое, видал виды, видал смерть побольше моего, но по-прежнему на коне. «А кто не вернется, за того мы семье по серебряному солнцу выдадим. Так что спасайте себя, спасайте семьи свои. Все в ваших руках, мужичье».

Не успели дух перевести, уже бежим. С вечера дождь прошел, вокруг мокро, под ногами грязь и на душе скользко. Дымы все ближе, мы выбились из сил.

Вот и вся моя жизнь – было в сотню раз больше, но сейчас помнится только главное. И не пойму я теперь, для чего жил на свете, для чего терпел да выживал? Зачем мамка и сестры учили меня говорить, а батя с трех лет щелбаны бил, чтоб я к делу приучался и рос мужиком; зачем я огонь и воду прошел, если все, для чего я в итоге сгожусь – это пойти на корм червям.

– Пфейг! Пфейг! – командуют сзади, это значит «Стой!»

Мы вразнобой останавливаемся, кто постарше валится в траву, едва дыша. А младшие-то и не устали, какие их годы, но страх в глазах такой же. Хотя у кого-то азарт блестит, молодое дело нехитрое, мнишь себя сильным да ловким: это как же, я-то и не убегу?! А можно ли убежать вообще? Сможет ли кто-то вернуться, из лап леса вывернуться? Или за всех за нас выплатят женам и матерям по серебряной канзкой монете?..

– Удача! – шикнул мне Брон. – А чего встали, чего ждем?

Я глянул назад, вперед, и кажется догадался.

– Ждем, когда дым хоть чуть-чуть рассеется. Иначе никак нам внутрь не пробежать. Не видно и дышать нечем. А сейчас разветрится, пониже опадет, так и побежим…

Тут сзади донесся звук звонкий, как музыка, на бронзовой трубе песня, и взлетела вверх красная звезда. Солдаты сразу повскакали и выстроились. Маски на лица натянули, те самые канзорские маски, что глаза закрывают темным стеклом, а вместо рта и носа железное решето. Сразу стали на нелюдей похожи, кто они на самом деле и есть.

– Вставай! Вставай, мужики! – крикнул кто-то по-нашему, хоть и ломано. Остальные начали древками тыкать, я хоть и стоял уже, все одно по загривку получил, до крови, но какая теперь разница.

– Швай! Швай! – закричали сзади, и мы, не дожидаясь тычков, бросились в дымы. Только бы успеть, сбросить проклятую сбрую и побежать обратно.

Лес вырос, словно зачарованная стена, весь темный и пугающий. Вокруг едкий туман плавает, хорошо хоть к земле жмется, опал уже, хотя темные столбы по-прежнему вверх дымят. Еще шагов тридцать-сорок до деревьев, не успели мы ближе подбежать, как оттуда полетели навстречу… желуди, каждый с голову величиной! Брона сбило с ног, желудь в грудь его стукнул и лопнул, а внутри зеленый дымок! У нас лица мокрым тряпьем обмотаны, предупредили нас, что дышать без тряпок нельзя, но кто-то упал, сбитый желудем, тряпка свалилась, я краем глаза увидел, что задыхается он, глаза на лоб лезут. Град желудей всю землю вокруг иссек, трое или четверо наших прямо тут и свалились с пробитой головой. Повсюду зеленые дымы ширятся.

– Тряпицу держи! – кричу Грошику. – Попадешь в дыма, жмурь глаза!

Тут что-то засвистело в воздухе, и метровые иглы из леса к нам прилетели, человек десять проткнуло на подступах, кто первыми неслись, в основном, молодняк. Я, едва дыша, пробежал мимо корчащейся Зубилы, ей пробило плечо, Грошик схватил девку за руку, она в крик. Вот дурной, чего остановился, каждый миг промедления – лишний подарок смерти. Но отогнать его от девчонки дольше, чем выдрать из нее лесную иглу; я рванул и вытащил, другой рукой сына вперед повлек, вокруг творится безумие, земля дрожит, а от Обелиска пошли страшные синие отсветы.

Сэму горло пробило, он стоит на коленях, кровь толчками льется из-под иглы. Упал лицом вниз, когда мы его обгоняли.

Обелиск вспыхнул бело-синим, ослепительная изломанная нить дотянулась до первых двоих бегущих, достигших леса, и пронзила их ветвистой плетью. У меня внутри все обмерло, когда увидел, как они изнутри сгорели за миг, повалились две дымящихся головешки, снаружи вроде почти и невредимые, а изнутри ссохлись, спеклись и дымят… Зубила заголосила от страха, а Грошик шумно дышал… как в том году, когда у него, малого, лихорадка была.

Обелиск разгорался в темноте, пробуждаясь, наливаясь мощью. Воздух вокруг задрожал, заметался, как живой; кто-то из бегущих в ужасе завернул в стороны: сила, истинная древняя сила проснулась и в гневе потянулась к нам, букашкам, испепелить! Черный камень снова бросил молнию-плеть, уже шире – сияющая сеть смерти потянулась к почти добежавшим до леса пятерым впереди нас!

Но беззвучный зов тишины прошел по всему полю. У меня сердце стиснуло, как стальной рукой. Обелиск словно запнулся, задохнулся, смертоносные молнии истаяли в воздухе, свет угас и только слабые отблески колыхались в траве вокруг него. Сзади торжествующе закричали Скорпионы.

– Хаммерфельд! Во славу Чистоты! Вперед!

Солдаты бросились вслед за нами, а мы, два с лишком десятка оставшихся, сглотнули страх, подобрали остатки сил, подоткнули слабость и припустили, лес был совсем близко, рукой подать.

И тогда повсюду взломалась земля. Вокруг выросли один за другим деревья, малые древесники и большие церуны; комья грязи посыпались вниз с гудящих крон, их узловатые руки с шумом распрямлялись во все стороны и сбивали с ног, в кого попадут. Двоих или троих унесло прямо с земли наверх, их крики запутались в густых сплетениях ветвей. Еще человек пять древесники поймали в ожидающие сучковатые лапы. Нас с Грошиком отбросило друг от друга, и я метнулся вперед уже не видя, где сын и что с ним. Дыхание дергалось в груди, как птица, где же ты, Грошик, неужели все?

Сзади прогремел гром, из-за спин Скорпионов дали залп ждавшие этого момента штрайгеры. Их огненные персты плюнули огнем, выбив из крон град щепок, листьев – и с десяток крупных, меховых тел. Этих я знал, встречал в странствиях по лесам Ничейных земель: бешелки, дикие белки с волка величиной, с цепкими когтями и страшными резцами, одни верещали и извивались от боли, получив жгучий кусок железа в бок или в спину, другие упали уже мертвыми.

Одна раненая кинулась на меня, темно-рыжее тело цвета гречишного меда, с кровавой раной на боку размытым пятном метнулось мне вбок. Я ударил ее лесной иглой, которую выдрал из плеча Зубилы и все еще сжимал в руке – но игла оказалась всего лишь здоровенным листом, свернувшимся в тонкое заостренное копье. И врезавшись в Зубилу твердой, уже минуту спустя лист высох и рассыпался от удара прямо у меня в руке. Бешелка наскочила сбоку, продрала мне грудь когтями, щелкнула страшными резцами перед лицом, метила в горло, но я отшатнулся. Кто-то не был столь удачлив, и чужая кровь хлестнула мне по лицу, а крик по ушам, когда другая белка свалила бегущего и вгрызлась ему в горло. Моя же напрыгнула снова, я ударил ногой в бок изо всех сил, а спасенная витамантами рука не знаю, когда успела подобрать вывороченный из земли камень. Он нашел висок бешелки, зверюгу мотнуло назад и я потерял ее из вида.

С крон церунов стали падать ветвистые шары высотой с ребенка.

– Шипунцы! – в ужасе закричал поджарый дядька-охотник. – Шипунцы!

Что за твари, впервые таких… шар из переплетенных темных ветвей подскочил на кочке и врезался в Огли-кузнеца. Мужика во мгновение ока оплело ветвями, он закричал от ярости, разрывая, разгибая их сильными руками, но мощные шипы воткнулись в его тело со всех сторон, ветви стягивались, сжимая его – и уже секунды спустя стонущая от натуги и боли фигура свалилась наземь, оплетенная с ног до головы, словно клубком змей. Лицо его потемнело от яда, а шипы снова и снова втыкались со всех сторон.

Другой шипунец скакнул ко мне, но прямо передо ним воздвигся древесник высотой в два метра, четырехрукий ходячий столб с щупальцами корней. Шар шипов и ветвей ударился о спину древесника, отскочил и укатился в другую сторону; а ходячий древо-человек изловил кого-то из бегущих, подтащил извивающегося к себе и выломал ему руку, попутно пронзив обломанной ветвью живот. Несчастный кричал, кричал, а я, увернувшись от хваткой лапы другого древесника, прокатился по земле рядом с ним, вскочил и побежал, не оглядываясь.

По дружному крику за спиной я понял, что Скорпионы что-то метнули всем строем. Поневоле обернулся – чтобы увидеть бешелку, которая скакнула мне прямо в лицо. Но ей прямо в голову врезалось то, что бросили солдаты – мешочек лопнул и обдал белку прозрачной жидкостью. Удар слегка сбил ее прыжок, она приземлилась рядом со мной, процарапав когтистой лапкой бок, взметнув и без того вздыбленную землю, и тут же схватилась за голову, визжа от боли. Мешочки ровной волной накрыли строй древесников; жидкость шипела и расползалась по их покрытым корой телам. Бешелка содрогалась в бессильной муке, пытаясь сцарапать с затылка страшную разъедающую боль, ее загривок и спина дымились, мех расползался безобразным бурым пятном, белая жидкость прожигала в ее теле дыру. Создание мучительно забилось на земле, но я уже не смотрел, а бежал вперед.

Штрайгеры за спиной Скорпионов дали второй залп, судя по глухому и дробному деревянному граду, он угодил прямо в строй древесников. Я понял, что они делают, ради чего стараются: отвлекают врагов на себя. Не обращайте внимания на этих безоружных крестьян-беглецов, защитники Леса. Настоящая угроза мы, гордые солдаты Канзора. А ну, выходите с нами на бой! А ну!..

Нас осталось не больше десятка, одолевших все заслоны, и я увидел сына, поджавшего руку в крови, бледного, но бегущего вперед. Рядом с ним мелькала и Зубильская девушка, она волочила одну ногу, закусив от боли губу. 

Лес был уже вокруг нас, древесники и церуны остались позади, мы вбежали, втащились, вкарабкались внутрь частокола измолоченных в щепки деревьев, повсюду валялись изломанные ветви и кучи сбитой листвы, несколько переломленных посередине стволов нагнулись вниз, к земле. Черный обелиск маячил рядом, Рутгер Пайк приказал скидывать сбруи как можно ближе к нему. Сзади бушевал бой, гремели выстрелы и трещали ветки, кричали гибнущие и бьющие. А здесь было удивительно пусто, даже дымы почти развеялись, а древний камень по-прежнему лишь слабо мерцал, подергиваясь синим цветом по вязи рун…

Мы принялись сдирать с себя груз, который ценой собственной жизни тащили сюда. Сдирали, каждый момент ожидая новую волну тварей из глубины леса, новую погибель, которая наконец настигнет самых удачливых, прорвавшихся сюда. Кто-то причитал в голос, да и я сам, кажется, чего-то бормотал, не слыша. Грошик запутался в связке ветвей, раненая рука не слушалась. Рот его открылся, как тогда в реке, куда он сверзился с обрыва, не умея плавать; на лице застыл такой искренний, настоящий страх, мой мальчик, мой маленький, беззащитный мальчик – смеясь, я выловил из реки и прижал к себе его худое, хрупкое тело, он уже распрощался с жизнью и дрожал в ознобе, дети всему верят и все воспринимают всерьез… Подскочив к сыну, я сломал ветвянку, мусор посыпался вниз, мешочки грузно упали в траву. Грошик был свободен.

– Беги! – толкнул его вбок.

Тут и пришли дриады, страшные маленькие тени, возникшие из покореженных стволов. Бледные узкие лица, светящиеся глаза. Одна протянула руку и коснулась Зубилы, та как раз снимала вязанку через плечо – ветки ожили и сплелись вокруг шеи, вокруг головы девчонки, она заскулила от ужаса, захрипела, душимая ветвями.

Грошик метнулся к ней, но я схватил его за плечи и закричал так страшно, как только мог:

– БЕГИ!!!

И бросил его вбок от обелиска, вдоль Леса, в сторону чистой, не тронутой травы.

Одна за другой наши сбруи оживали и душили нас. Дриады мстительно шипели, с первобытной ненавистью наслаждаясь муками людей. Кто-то успел избавиться от груза и бежал в стороны, кто-то не успел, и сражался с хваткой душащих ветвей.

Обелиск спазматически дрогнул, стальная воля Хаммерфельда держала его, но он все же сумел дотянуться до деревьев вокруг. Их корни выдрались из земли и хватали тех, до кого дотянулись, меня рвануло вниз, скрутило, я прижал к себе два грошиковых мешочка и зажмурился. Корень разбил мне лицо и сломал руку, никто не услышал крика боли.

Сзади трубил звонкий горн и взлетело две алых звезды.

– Иштрум! Иштрум! – донеслось оттуда. «Отступать».

Прощай, Грошик. Теперь ты сам по себе, сам мужчина. Сам будешь посередь жизни стоять под ударами волн. 

Сознание на какой-то момент погасло от боли, стиснутый корнями, я едва мог дышать. Потом зрение вернулось, я был наполовину зарыт в землю, и надо мной склонились две дриады, а спереди подходил, тяжело ступая, огромный церун. Один за другим пять шипунцов вернулись в его крону, шары подскакивали на кочках и камнях, прыгая прямо в листву. Несколько грязно-рыжих белок скользнули по стволу наверх.

Вся лесная рать столпилась вокруг меня и еще двоих выживших, увязнувших в корнях.

Барка ругал их, с хрипом, с пеной бешенства у рта, ругал последними словами, лесных выродков, поганых тварей, клял самыми страшными проклятиями Ничейных земель. Колин молил о пощаде, плакал, клялся, что он не враг лесу, просил отпустить. Просил так искренне. А они стояли и слушали, возвышались и молчали. Дриады разглядывали людей как диковину.

Я смотрел на посиневшую Зубилью девчонку, она была мертва, задушена собственной сбруей, как и еще человек пять, валявшихся вокруг обелиска. Получается, убежать от сюда удалось троим. Кто знает, сможет ли хоть один из них добраться до черной дороги. Или разъяренные белки настигнут беглецов в поле, и мой Грошик потеряется в траве.

 – Иии? – спросила дриада, глядя на меня. Она прекрасно понимала и ненависть Барки, и мольбу Колина. Различала мою боль и страх за сына. Но не могла понять, что еще я говорю, вернее, молчу. – Иии?

Я невольно улыбнулся, глядя в мерцающие глаза дитя леса.

– Не пойму никак, зря я жил или не зря.

Подошедший древесник с хрустом выломал Барке голову.

– Нет-нет-нет! – завизжал Колин. – Неет! Неет!

Острая ветка проткнула ему глотку, и он захлебнулся криком. А вдалеке взлетела ярко-желтая звезда, прочертив темное небо и осветив рваные серые облака. И я понял, что сейчас станет жарко.

– Уходите отсюда, глупые, – ненависти к детям леса у меня вовсе не было. За что мне ненавидеть девочку-дриаду, истерзанную белку и безмозглый ходячий пень? – Уходите, пока не погибли, спасайтесь.

Дриада медленно опустила лицо, глядя на мешочек, зажатый в моей руке. Она услышала и поняла то, что я хотел сказать. В следующее мгновение тонкие силуэты словно ветром сдуло, они умели исчезать быстро. А церуны и древесники стягивались сюда, отступали под защиту леса, шли по трупам людей, и рассыпанная повсюду каменная соль хрустела у них под ногами.

– Юлла…

Древесник ухватил мою голову поудобнее, и рванул-крутнул ее в сторону, как мы выкручивали репу из земли.

 

Комментарии автору:

Всего веток: 7

Комментировать

Маричка Вада 04.12.2015, 16:24:00

Как-будто сама пробежала в бессмысленной бойне, аж ладони вспотели. Очень реалистично, проживаешь каждую минуту с героем. Есть один вопрос по повествованию и два вопроса по словам, но это я в личку спрошу.

В ветке 3 комментариев. Показать

Последний комментарий в ветке:

Маричка Вада 04.12.2015, 22:52:32

Антон Карелин, Всегда пожалуйста!

Алексей Широков 04.12.2015, 04:05:26

Сильно. Даже очень. И персонажи хорошо выписаны, и история сильная. Маленький человек на фоне противостояния, фанатики не брезгующие ни чем, да и просто судьба простого населения во время военных действий.

В ветке 2 комментариев. Показать

Последний комментарий в ветке:

Антон Карелин 04.12.2015, 18:57:06

Алексей Широков, спасибо. Мне главное было показать, как кратко можно описать всю прожитую жизнь, и при этим рассказать все главное. Показать, как мало и как одновременно много у нас с вами есть, друзья.

Дмитрий Билик 03.12.2015, 15:40:55

Очень понравился флэш-бэк Удачи (Удача), не знаю, как правильно склонять.
Понял, почему трудно мне читать у тебя боевки. Они подразумевают минимум слов и максимум действий - ударил, откатился, упал. У тебя весь стиль размеренный, подразумевающий длинные предложения с многочисленными штрихами.
Хотя в то же время, описаловки очень хорошие, твой язык ведь никуда не денешь

В ветке 4 комментариев. Показать

Последний комментарий в ветке:

Антон Карелин 04.12.2015, 18:55:54

Дмитрий Билик, а давай проверим, напиши сюда или в личку, какую метафору ты увидел и в чем ее смысл )

Юрий Круглов 03.12.2015, 15:31:43

Эх, хотелось бы, чтобы сыну его повезло больше. Тяжелый рассказ - наверное, как и вся жизнь в Раненном мире

В ветке 7 комментариев. Показать

Последний комментарий в ветке:

Антон Карелин 04.12.2015, 01:59:09

Юрий Круглов, мм, вы откуда эту шутку оба взяли?

Алексей Свадковский 03.12.2015, 19:00:37

Интересная история, простая и сложная одновременно. Маленкий кусочек чужой жини придающий глубину и краски всей книге. Именно такие отрезки позволяют верить и чуствовать в то что читаеш

В ветке 2 комментариев. Показать

Последний комментарий в ветке:

Антон Карелин 03.12.2015, 22:58:49

Алексей Свадковский, спасибо! Это и хотел показать, насколько простая жизнь у каждого, но при этом какая сложная - и как дешево стоит во время войны.

Ирина Успенская (ХельТруда) 03.12.2015, 14:38:39

Все получилось. Страшно :(

В ветке 2 комментариев. Показать

Последний комментарий в ветке:

Антон Карелин 03.12.2015, 23:01:10

ХельТруда, спасибо. А вот там довольно сильно представлена метафора, она считывается? Или об этом не было мыслей после того, как прочитала?

Грейсон Карлайл 03.12.2015, 15:34:17

Что-то мне при слове Грошик вспоминается сразу великан из Гарри Поттера

В ветке 2 комментариев. Показать

Последний комментарий в ветке:

Антон Карелин 03.12.2015, 22:59:39

Грейсон Карлайл, это который Грохх? У меня вообще этой ассоциации не возникло.