Июль для Юлии

Размер шрифта: - +

Глава I

Санкт-Петербург, январь, 1837 год

Бал у Радзивиллов отличался особой пышностью. Хозяйка специально к торжеству украсила комнаты новой мебелью, выписанной из Франции. Гости с удивлением рассматривали крохотные оттоманки и пуфики, обшитые пестрой материей в цветочек. Стулья и диваны на тонких гнутых ножках казались невесомыми. На них лежали подушки-думочки, отороченные тесьмой и кистями. Старики ворчали. Подобная роскошь казалась им вульгарной, к тому же, в их памяти были живы события времен войны с Наполеоном, и русский патриотизм брал свое. Граф Оболенский сплюнул и назвал все «французскими финтифлюшками», но, посидев на диванчике, признался, что для его костей место это очень даже удобное.
Зато барышни и их маменьки восхищались новыми приобретениями и завидовали. Они сгрудились в стайки и щебетали, щебетали… Можно было не сомневаться, что в ближайшее время во многих гостиных появятся такие же мягкие диванчики и пуфики, а карманы французских торговцев распухнут от русского золота.
Особой популярностью пользовались, как всегда, мадам Пушкина - прекрасная Натали, и Ночная княгиня – Балакирева Ольга Александровна. Последняя сидела на французском диване в окружении поклонников, и улыбалась, показывая жемчужные зубки. Платье цвета желтого шартреза подчеркивало золотистую смуглость кожи, черные локоны спадали великолепные округлые плечи, прикрытые алым шарфом с той милой мужскому глазу небрежностью, которая больше показывает, нежели скрывает. Княгиня кокетничала, время от времени обращаясь к своему супругу, стоявшему за ее плечом и смотревшему на жену со слепым обожанием. 
- Не надо о политике, дорогой, - снисходительно оборвала княгиня военного, который слишком пылко заговорил о положении на Кавказе. – Эта тема нагоняет скуку. 
- Прошу прощенья, мадам, - галантно поклонился молодой человек. – Но о чем же угодно услышать самой прекрасной даме на балу?
- Вы слышали, Теодор? – Ольга Александровна с улыбкой повернулась к мужу. – Вот как современная молодежь умеет льстить. Мой милый, - сказала она с притворным вздохом, вновь обращаясь к юному собеседнику, - если бы вы знали, как приятно даме преклонных лет слышать подобное.
- Преклонных?! Нет! Нет! – вскричали поклонники и принялись на все лады убеждать княгиню в обратном.
Она довольно щурила глаза и томно обмахивалась веером. Подобные комплименты всегда ее забавляли. 
Вряд ли кто-то заметил, что на мгновенье рука Ночной княгини дрогнула, а взгляд из-под полуопущенных ресниц стал более пристальным.
В зал вошел молодой граф Бобров с друзьями. Всю женскую половину гостей залихорадило. Барышни, отчаянно краснея, поглядывали на графа, прикрываясь веерами, а он, гордо вскинув голову, прошел к хозяевам дома, чтобы засвидетельствовать почтение.
Граф был чертовски хорош собой. Белокурые волосы вились над высоким бледным лбом, глаза – голубые, будто нарисованные берлинской лазурью, придавали ему беззащитный, почти детский вид. Это впечатление скрадывали римский прямой нос, гордый абрис губ и подбородок с ямочкой. В свои двадцать восемь лет Бобров слыл отчаянным мотом, бездельником и ловеласом. Когда-то и очень недолго он числился в архиве коллегии иностранных дел, но государственная служба молодого человека не прельщала. Он любил рассказывать, что оставил место из-за притеснений начальства и вследствие вольнодумства, хотя, так ли все было на самом деле, никто достоверно не знал. Маменька – почтенная вдова - потакала сыну во всем, считая, что праздность – самый лучший образ жизни для истинного дворянина, потому как и сама боле всего любила светские развлечения. О состоянии графа ходили фантастические слухи, но наиболее опытные в сватовстве дамы не поощряли дочерей к флирту с красавцем. 
Впрочем, Бобров не торопился под венец. Его друзья не раз с восторгом передавали речи молодого повесы, в которых он клялся всеми силами небесными и земными, что едва ли найдется женщина, способная околдовать его настолько, чтобы он потерял голову и совершил самую ужасную глупость – женился.
Заиграли полонез, и Бобров, оглядев зал, подошел к диванчику Ночной княгини. 
Ольга Александровна протянула графу руку для поцелуя. Тонкие пальчики заметно дрогнули под его губами. Испросив позволения у князя, Бобров провел княгиню в шеренгу танцующих. Открывал бал хозяин дома вместе с прекрасной Натали Пушкиной. Княгиня и граф стояли в середине и мало кого замечали, увлеченные друг другом.
- Как долго я вас не видела, сударь мой, - шепнула Ольга Александровна одними губами. – Где вы пропадали?
- Был по делам в Москве. Я же отправлял письмо с нарочным, - ответил граф, нежно сжимая руку женщины. – Но ответа так и не дождался.
- Что я должна была ответить? – со смехом спросила княгиня. – Ваше письмо – прости, тороплюсь, все потом… Я испугалась, что вы забыли меня…
- Вас? Разве такое возможно?
Глаза Ольги Александровны засияли:
- Отрадно слышать, Вольдемар. Когда мы увидимся? Через два дня муж уезжает по делам в провинцию, и я останусь совершенно одна в своем огромном скучном доме.
- Это волнует… - граф бросил на Ольгу Александровну один из своих самых опасных взглядов, заставив ее покраснеть.
- Не смотрите так, - низким голосом сказала княгиня. – Вы знаете, что я полностью в вашей власти.
- Тогда я взгляну на Натали. Она прелестна, верно? Кто-то называет ее первой красавицей Петербурга, но я не ошибусь, если скажу, что и в Москве не найти подобной.
- Вы намерены поддразнить меня? Но я не поддамся на провокацию и подтвержу, что мадам Пушкина никогда не была так очаровательна, как в эту зиму. Говорят, император особенно восхищается ею.
- Значит, это правда? – улыбнулся уголками губ Владимир Алексеевич. – Неужели месье Пушкин, этот похититель дамских сердец, увенчан рогами?
- Никто не знает точно, все теряются в догадках. Что до меня, так я уверена - это наветы. Мадам Пушкина красива, как утренняя заря и так же холодна. Думаю, в любом случае, императору было отказано… в ее благосклонности.
- Вы восхитительны, - граф погладил ладонь Ольги Александровны. – Разве найдется еще хоть одна женщина, которая обсуждала бы прелести других женщин с таким равнодушием и сатирой?
- Думаю, что найдется. И не одна. Но берегитесь, если начнете их искать! – отшутилась Ольга Александровна.
Голубки ворковали и не догадывались, что две пары глаз внимательно и недружелюбно разглядывали их.
На оттоманке поодаль сидели и шептались две женщины, пышно и модно разодетые. Одна была полноватая, молодая, с приятным и умным лицом. Наряд ее переливался еле уловимыми оттенками лазурного и голубого, а темные волосы, лиф и рукава украшали букетики фарфоровых эдельвейсов. Собеседницей барышни с эдельвейсами была пожилая женщина с таким пышным веером, что он закрывал и ее лицо, и лицо соседки. Время от времени дамы скрывались за веером, приглушенно ахая и нашептывая что-то друг другу на ушко. Потом выглядывали из-за опахала, и снова глаза их устремлялись на танцующую пару. Всякий, кого спросили о почтенных дамах, сразу бы назвал их фамилию. Это были мать и дочь Самойловы. Мать в свои пятьдесят лет была куда как резва и охоча до сплетен и прочих милых женских забав. Дочь ее, звавшаяся Катериной Ивановной, слыла особой одиозной, и хотя никогда не нарушала правил приличия, не сходила с языка у всего петербургского света. Ее ум и острый язычок отмечал даже сам месье Пушкин, назвавший Катерину Ивановну (разумеется, за глаза) Бритвой. Прозвище было подхвачено и весьма успешно эксплуатировалось (разумеется, так, чтобы не достигнуть ушей самой мадемуазель Самойловой). Находясь на балу у Радзивиллов, Катерина Ивановна изнемогала от справедливого негодования, поверяя свои мысли матушке:     
- Позор! – приглушенно говорила она. – Взгляните, маман! Только слепой не поймет их связи! 
- Вы уверены, Катрин? – пожилая дама на секунду выглянула из-за веера. – Репутация графа нам известна, но все же княгиня…
- Ах, маман! Да вы обратите внимание, как он держит ее руку! В то время когда надо соприкасаться только кончиками пальцев, он гладит ладонь и сжимает запястье! 
Пожилая дама снова выглянула из-за веера:
- В самом деле… Ох, Катрин, у вас не глаз, а алмаз. Папенька тоже был куда как глазаст, Царство ему небесное… Но, действительно, какова!..
- Любая благоразумная женщина уже пресекла бы подобное, а она – подумать только! – улыбается. Какое же удовольствие, должно быть, доставляет им любезничать на глазах у мужа-простофили!
- Надо быть осторожнее с этой дамой, Катрин. Мы не званы к ней на обед в ближайшее время?
- Не беспокойтесь, маман, общение с ней нам не грозит, - сердито ответила Катерина Ивановна и посмотрелась в зеркальце, проверяя прическу. Младшая Самойлова не стала рассказывать маменьке, что княгиня Балакирева не так давно сказала (разумеется, очаровательно улыбаясь при этом), что избегает находиться рядом с мамзель Самойловой, так как боится подхватить некую болезнь - female sarcasm. А ведь еще месье Буаст  говорил, что женская язвительность противна, как уксус в молоке. Когда доброжелатели передали слова княгини Катерине Ивановне, она ответила, что мадам Балакирева может не бояться – ум, это не заразно. Разумеется, и это высказывание было донесено адресату, и между двумя женщинами возникла стойкая неприязнь, которую они весьма умело скрывали под улыбками и любезностями при встрече.



Артур Сунгуров

Отредактировано: 24.10.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги