О любви, правах и обязанностях

Размер шрифта: - +

О любви, правах и обязанностях

 У любви много лиц. Это общеизвестно, не стану растекаться мысью по древу, фиговая из меня белка, если честно. Да и сказительница не ахти. С моим логическим мышлением, заточенным за много лет бухучётом, который мотает ветром скоропалительных перемен по пустыне отечественного законопорчества из крайности в крайность, только и разводить турусы на колёсах вокруг волнительной темы, исходящей романтическим соком. Увы, я прямолинейна. Но, к счастью, периодически нелинейна.

   Итак, факт: у любви много лиц. Никогда не знаешь, из чьих глаз на тебя посмотрит Бог. Мне повезло. Он семижды смотрел на меня глазами больших и маленьких человеков. Трижды  — глазами зверей, а это дорогого стоит. Я невероятно богата, теперь меня невозможно растратить. Хотя, не скрою, попытки были. Впрочем, не об этом, личном моём, речь.
 
   С любовью вообще ничего не знаешь. Хорошо, когда ты в ближнем Бога увидишь. Свет тогда нисходит и наполняет, и ты уже не просто глина, но — сосуд содержащий. И греха в тебе нет, и на тебе греха нет, одна чистая радость и от тела, и от духа, и крест по силам, и всё недаром. Всё тогда — в дар.

   А вот ещё так бывает, что кто-то возьмёт да в омороченную минуту в тебя уставится — и придумает, что ты бог. Его, то бишь, бог, личный, персональный. А ты, понятное дело, ни разу не бог, а очень даже человек. Небольшого такого формата, почти карманного, для вселенской библиотеки интереса не представляющего. А тут тебя принимаются чтить и придумывать в твою честь ритуалы плодородия, двадцать пятый час в сутках, новый календарь и прочую пыльную херь, присущую религиозным культам, претерпевающим стадию морулы. А ещё смотрят на тебя глазами потерявшегося щеночка и ни о чём не просят. Но смотрят. Смотрят, гады такие. Вот она, где засада-то. Хуже даже — паутина. Некоторые недобоги намертво залипают. Ну и аминь, что уж теперь.

   Но это я отвлеклась, это не про любовь вовсе, это про комплексы, вызванные душевным голодом вследствие её недостатка. Это к Фромму, дамы и господа.

   Я, собственно, не столько о любви хотела поговорить, сколько о её правах. Эхх... Звучит как-то по-канцелярски — бухгалтер снова у руля. Попробую перехватить управление, отвлеку жертву оборотной ведомости печенькой. Ага, повелась! Сейчас ещё кофе себе забубенит, и полчаса мы её точно не дозовёмся. Ну вот, «теперича, когда мы этого надоедалу сплавили, давайте откроем...». В самом деле, а давайте! Открытий, правда,  не обещаю, но один случай из личного расскажу. Мне на живых примерах проще объяснять, я не особо развита в плане отстраненных умозаключений.

   Было мне на тот момент полновесных лет тринадцать, приличная уже балбеска. Вполне себе развита и умственно, и физически. Физически — даже более чем: итальянский тип, раннее половое созревание, феромоновая фабрика готовилась к выходу на максимум производства и периодически устраивала испытательные прогоны. Взрослые дяденьки, презревавшие принцип «не верь глазам своим», попадали в неловкое положение, пытаясь завести со мной фривольное знакомство прямо на улице. Я понимала, что отдельные пошляки заслуживали как минимум вербального расстрела, но немела, бледнела и пугалась едва ли не до обморока, поскольку на тот момент со своим телом жила разобщённо, подозревая в нём источник душевной смуты и прочих ежемесячных неприятностей, беспардонно пятнавших белоснежное поле наива, над которым парил мой горделивый дух (известно, чем мельче птичья сволочь, тем больше она склонна переценивать высоту своего полёта). Но не суть. Прошу простить мне длинную преамбулу, это только рабыня гроссбуха способна к лаконичным формулировкам, мне же нужна приличная полоса для разгона. Так вот, к моим тринадцати у меня было открывшее бремя женственности тело, была недавно проснувшаяся душа, и был подрастающий кот, донельзя пушистый, смешно окрашенный и немножко дурковатый в силу избытка юности в его организме. Звался он Мики. Я его любила. Я выбрала его из пёстрой мяукающей кучи-малы, слёзно вымолила у родителей, научила пользоваться лотком и моей уступчивостью, кормила с пальца жидкой манной кашкой до тех пор, пока зверь не отрастил острые молочные зубки и не цапнул кормящий палец изо всей юной дури, за что и получил изрядный шмат свиной плоти. Я была с ним всегда. Я была для него всем. Конечно, он любил меня. Первый из трёх зверей, смотревших на меня... да-да, именно так. 
   Тем вечером я сидела с ногами в глубоком кресле и самозабвенно читала. Периодически выныривала из книги, ошалело озиралась по сторонам и снова проваливалась в море большого слова. Это был «Гранатовый браслет» Куприна. Я испытывала томление, мне хотелось плакать. Тогда я ещё страдала от несправедливого устройства человеческого мира. Умение переплавлять беспомощное «ну за что мне это?» в зрелое «для чего?» — прерогатива среднего возраста. Мики, как обычно, спал на моих коленях, доверчиво вывалив пушистое брюшко на всеобщее обозрение. К слову, кроме меня, обозревать было некому, а я обожала зверюгу и его пузо безусловно. То, что произошло в следующее мгновение, необъяснимо для меня по сю пору. На пике душевной маеты, в момент предельной жертвенности Желткова, я, не откладывая книги, подняла правой рукой спящего котейку за шкирятник и прижала доверчивым мокрым носом к раскалившейся лампочке напольного торшера. Лампочка сказала «пшш», кот взмявкнул громко и жалобно, рванулся из рук, канул во тьме прихожей. Я вернулась в разум. Мне было так от себя мерзко, что хотелось выйти из дома через окно восьмого этажа. Я была уверена, что зверь не простит. Я бы на его месте не простила. Сидела, скорчившись в кресле, пока не подступили слёзы. Разревелась. В голос, чего не позволяла себе с семи лет. Через несколько секунд он, лёгкий и пушистый, вспрыгнул на мои колени и принялся бодаться несчастным носом в мои ладони. От этого я взвыла ещё больше. Было дико стыдно. От того, что простил и пришёл утешить. Думаю, он и не мог иначе. Ведь его глазами на меня смотрел Бог.
   Нос зверя не пострадал, но после той злополучной истории Мики разлюбил спать в кресле под торшером.

   …Иному человеку дают в любви карт-бланш, и он превращает её в бесправие. Я знаю таких людей. Я их боюсь. Но больше я боюсь такого человека в себе. Ведь мне было тринадцать, у меня был кот Мики, и я хорошо помню, что было после.

   Да, у любви много прав, жрица цифири не ошиблась. А обязанность у любви только одна. Не злоупотреби. Не навреди. Сохрани живое.



Ирина Валерина

#1578 в Проза
#1578 в Современная проза

В тексте есть: реализм

Отредактировано: 21.02.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться