О временах года и прочем несущественном

Размер шрифта: - +

О временах года и прочем несущественном


 Осень в этом году внезапна, впрочем, как и другие сезоны. Помнится, зима заявилась беспардонно, в одну из раннеянварских ночей, когда все уже перестали её ждать. Ввалилась в город с чёрного входа — через крикливые цыганские выселки, пахнущие маковой "ширкой", шальным от собственной безнаказанности обманом и дурными деньгами. Проснулись утром, глядь в окно — а она уже здесь, на весь город расселась, расстелила по земле застиранные серые юбки, распустила по небу седые космы, насупилась, нахмурилась, выставила напоказ тучное раздутое чрево, намекая на скорое рождение сезонной смерти. Последние багряные листья, избежавшие карательных пик оранжевых от досады дворников, мгновенно обесцветились, съёжились, будто выпитые до капли. Казалось, это уже навсегда. И март прошёл, не принеся надежды. И пришёл апрель, ему под стать — серый, тяжёлый, бесполезный. Но за неделю до мая внезапно — похоже, пора к этому привыкнуть — обрушилась весна. Именно так — сошла, как лавина, как чума на средневековый город, как любовь. Да-да, как стихия. Вспыхнула салатовым, лазурным, яично-жёлтым, расцвела, распустилась, затрепетала трелями, растелешилась, зазвенела дробью каблучков — манящая, тёплая, искушающая. Чувственная, точно потягивающаяся в неге кошка. Недолго, правда, довелось ей тянуться — в середине мая, ранним утром, ворвалось лето, бесцеремонно рявкнуло: "Почему не р-ра-аздеты?!" и подкрутило солнечную горелку на полную мощь. И понеслось по миру, всепобеждающее и безразличное, как конь рыж. Через неделю разделись даже самые морально устойчивые. Через три — оценили тысячелетний опыт сахарских кочевников, научились укрывать тела и головы, ввели в обиход сиесты и начали с озабоченностью поглядывать на безоблачное небо. Но дожди и прочие нежности не входили в планы горячего мачо — в его ассортиментном перечне был только секс, секс, жёсткий секс. Так и жарил до недавнего времени. Привыкли. Смирились, как смиряются со всяким игом. Но и это прошло.

 Итак, осень. Середина дня похожа на начало — такая же монохромная, знобкая, безрадостная. Мне нужно выпить кофе, это жизненно важно, иначе медленно кружащийся мир ни за что не согласится обрести точку опоры в одной отдельно взятой раскалывающейся голове. Моей голове, разумеется. 91/62 — на первый взгляд, бессмысленная дробь, но гипотоники меня поймут. Нужен кофе. Жаркий, ещё помнящий себя зерном, несущий в себе колумбийское солнце. Решено: кофе — быть. Но прежде нужно его купить, а для этого необходимо выволочь ватную тушку в неуютный мир, под простудный ветер, и после, прошагав с полкилометра по бесцветному мокрому небу до ближайшего приличного супермаркета, окунуться в фоновый шум жизни, состоящий из обрывков фраз, вынужденных дежурных соприкосновений и запаха нелюбви. В моем состоянии — практически подвиг. Но охота пуще неволи.

 Сбросив домашний халатик, на ощупь похожий на тонкую велюровую кожу, критично всматриваюсь в зеркальную близняшку: здесь бы подтянуть, там чуток подрезать, а тут, напротив, прирастить немного. Впрочем, не суть. Думается на деле о другом: насколько же мы беззащитны перед другими людьми, как много слоёв нам нужно, чтобы спрятать всё это нежное, уязвимое, одними поругаемое, а другими — страстно желаемое. Кружевца, бретельки, кусочки шёлка, колготки, беспомощно болтающие пустыми ногами, вязаный серый пуловер и, наконец, завершение брони — плотные синие джинсы. Минут через пять я надену всё это и вместе с одеждой натяну на себя дежурную персону для обыденных взаимодействий с миром. Стану среднестатистической единицей, вольюсь в поток, приму его скорость и изгибы русла. Но пока я лежу на кровати поверх пушистого пледа, руки мои живут своей жизнью, медленно и задумчиво прикасаются к лицу, шее, словно пытаются вспомнить... Что? Что вспомнить? Не знаю. Я смотрю в зеркало на отражение своего тела: под этим углом зрения оно обезглавлено, лишено индивидуальности, оно ничьё. Оно могло бы принадлежать кому угодно: монашке, бизнес-леди, идейной шлюхе, домохозяйке, феминистке, античной гетере. Любой обезличенной женщине. Забавно, что именно его я сейчас так тщательно укрою, спрячу, укутаю в стильные тряпки и вынесу в мир, которому чужда индивидуальность. А себя настоящую в очередной раз обнажу и выставлю за прозрачным тюлем слов на распахнутом настежь листе.

 Осень скучна по определению. Никакая она не рыжая и вовсе не лисица. Она унылая серая горлица, у которой одноглазая кошка-приблуда, вечно ошивающаяся на чердаке пока ещё не снесённого барака, разорила гнездо и пожрала птенцов. Поэтому птица-осень только и может, что взмахивать отяжелевшими сырыми крыльями, нагоняя на занеуютивший мир туману, да горестно всхлипывать по ночам бродячим ветром в трубе. Мне её жаль, конечно же, но себя отчего-то всё-таки жальче — из-за критично понизившегося давления, не иначе. Так-то я куда менее мизантропична.



Ирина Валерина

#3117 в Проза
#1922 в Современная проза

В тексте есть: реализм, город

Отредактировано: 26.02.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги