Письма с того берега

Размер шрифта: - +

ХАРОН

 

Было бы глупо тешить себя иллюзией, что я жива — в традиционном для прежнего бытия значении этого слова. Раз уж я здесь, всего вероятнее, что тело моё претерпело определённые изменения и пришло в негодность. Наверное, это странно, но не помню подробностей этого, безусловно, важного события — в мире тумана тебя полнит только то, что действительно было значимым. То, что удалось сохранить в себе после встречи с Хароном. Рада, что не ошиблась… Всю жизнь там я по-настоящему дорожила только впечатлениями и эмоциями — тем, что неизбежно возникает из процесса познания мира и других людей. Я пока не растратила солнце, собранное в детстве. И ещё хорошо помню солярные апельсинные лучики, пересылаемые тобой в дни низкого ноябрьского неба — каждый в тоненькой стеклянной трубочке, чтоб не выветривались, и когда открываешь пробку, звук такой тихий, колокольчиковый… Надеюсь продержаться на этом хотя бы четверть вечности. Ты улыбаешься? Да, это забавно звучит — четверть вечности, но начинаю тосковать по честно спешащим секундам. Когда время измеряется, с ним как-то проще договориться, правда?

Харон…

Я осознала себя стоящей на берегу. Было тускло и сыро, как в давно обещанный долгожданный четверг. Туман сочился промозглой моросью, и, по уму, в такую погоду всего разумнее было бы валяться под толстым пледом в компании с проверенной многочисленными перечитками книгой. Но выбора у меня, похоже, не было, поэтому я продолжила тосковать на прежнем месте, не рискуя спускаться по раскисшему глинистому берегу ближе к реке. Оглядевшись по сторонам, пришла к выводу, что зацепиться взгляду здесь категорически не за что — пейзаж мог подавлять разве что своей скудостью: седая неспешная река, грязно-серая глина под ногами и хаотично растущие вдоль берега чахлые ивы с запутавшимися в их ветвях клочьями тумана.

Возможно, именно из-за этого унижающего взгляд окоёма так обрадовалась, когда ватную тишину разорвал периодически повторяющийся скрип. Звук приближался, я внутренне подобралась. Из молочного киселя медленно вынырнул нос лодки, а через секунду она показалась целиком. Человек в тёмном плаще с капюшоном, наброшенным на голову и полностью скрывающим лицо, подплыл к самому берегу, опустил вёсла и протянул ко мне левую руку с раскрытой ладонью. Повинуясь его жесту, я сошла вниз навстречу неизбежному.

У меня не оказалось не только пресловутых двух оболов, но даже карманов, из которых их можно было бы извлечь, поэтому я решила сохранить хорошую мину при плохой игре и вложила в его ладонь свои пальцы. Вопреки ожиданиям, рука была тёплой и сухой, а узловатые натруженные пальцы — сильными. Он на мгновение замер, но после крепко сжал руку, плотнее захватывая мою ладонь. По-прежнему не видела лица, голова его была полуопущена. Мне не оставалось ничего другого, кроме как шагнуть в лодку и сесть напротив него. Путешествие началось.

Мы плыли поперёк реки в густом тумане. Вёсла поскрипывали в уключинах, тяжёлая тёмная вода неохотно открывалась навстречу набрякшему дереву лопастей. Я не пыталась заговорить, безусловно признавая за ним право первого слова.

И оно прозвучало, и было оно: «Харон».

Если бы камень мог говорить, это сыпучее «Хха-а-а…» было бы его по праву, а раскатистое «…р-р…», наверно, выпало из лексикона бурлящей от негодования закипающей воды. «…ооон» прозвучало порывисто, как выдох ветра в неплотно закрытую форточку. После снова снизошла тишина.

Называть своё имя было бы глупо — я попросту не знала, продолжают ли здесь действовать привычные для того мира значения. Поэтому молчала, не рискуя задать вопрос, который меня действительно волновал. Впрочем, после минутного размышления решила, что конечную цель путешествия вскоре увижу и так.

Внезапно лодка остановилась, миновав большую часть пути. Харон поднял руку, намереваясь откинуть капюшон. Я зажмурилась, боясь увидеть то, что было страшно даже вообразить.

— Плати… — голос, казалось, звучал со всех сторон.

Осмелилась посмотреть на него. Глаза его, того редчайшего кобальтового оттенка, каким бывает июльское небо перед самой грозой, смотрели взыскательно. Черты лица не поддавались определению, они словно не имели формы и текли, постоянно изменяясь. Мой вопрос ухнул в тишину стремительно, как кирпич с балкона высотки на крышу новой иномарки ненавистного соседа: — Чем? Чем платить?

После недолгой паузы он пророкотал:

— Самым дорогим, что у тебя осталось. Воспоминаниями.

Проезд был честно оплачен мною. До сих пор не знаю, что именно он выбрал в качестве оплаты — осталось только щемящее чувство ничем не восполнимой утраты. Что ни говори, а отдавать часть себя всегда нелегко. Особенно лучшую часть себя.

Вероятно, мои воспоминания пришлись ему по вкусу, поскольку, когда лодка причалила к берегу, Харон достал из кармана поношенного плаща сложенный вчетверо, некогда белый лист бумаги.

— Вот… возьми. Считай, что сдача, — и неожиданно легко усмехнулся. Эти обиходные слова и в особенности улыбка поразили меня едва ли не больше всего остального.



Ирина Валерина

Отредактировано: 12.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги