Письма с того берега

Размер шрифта: - +

ДЕВОЧКА


И тогда, когда ты стоишь на коленях в сером пепле недавних представлений о себе, когда сотворённое тобой зло, от которого ты всю жизнь старательно отводила глаза, по праву обременило твои руки, когда в неизвестности тебя оставила даже совесть, у тебя всё равно есть два выхода — простой и сложный. Можно упасть спиной в прах, и камень, навалившись сверху, примется вдавливать тебя в эту душную пыль, кишащую амбициями и сиюминутными желаниями, — бесстрастно, целенаправленно, бесконечно долго, поскольку нет уже ни жалости, ни опоры, ни срока для того, кто струсил перед лицом последнего шанса на прощение. Но можно встать, прижимая к себе жгучую тяжесть, встать, чувствуя, как дрожат ноги от непомерного груза, встать — и сделать первый шаг.

…Я несла камень, укрыв его в колыбели рук, точно спящего младенца. Каждый мой шаг был преодолением, руки наливались свинцовой тяжестью, но страшнее всего было ощущение, что камень за мной наблюдает. Даже мысль о такой вероятности ввергала меня в неконтролируемую дрожь. Ценой огромных усилий я переставляла ноги и старалась сосредоточиться только на том, чтобы руки не разжались. Нисколько не сомневаюсь, что поднять камень вторично, более того, просто к нему прикоснуться я уже не смогла бы.

Ощущение пристального взгляда не покидало меня. Я остановилась, против воли наклонилась и посмотрела на свою ношу. От увиденного меня снова начало трясти: камень, до этого бывший совершенно обычным, начал изменяться. По его поверхности пробегала рябь, контуры текли, и на моих глазах прежде овальный предмет обретал четыре конечности и непропорционально большую голову. Вслед за этим на маленьком лице прорисовались и углубились глазницы, выпятился курносый нос. Крошечный рот округлился для крика, личико исказилось в знакомой всем матерям гримаске, но не последовало ни звука. Я в ужасе наблюдала эти стремительные метаморфозы, уже понимая, что пришло время ответов.

Да, это была она, девочка, случайная, незваная, едва зародившаяся и преданная мной в один из дней, когда впервые сократилось её крошечное сердце. Можно много говорить о том, что зародыш на ранней стадии развития не является полноценным человеческим существом и представляет собой всего лишь скопление делящихся клеток, но я не врала себе даже тогда. Теперь тем более не было никакого смысла обманываться — правда лежала на моих руках: каменная, жгучая, живая. Голая — и у меня не было ни единого лоскутка оправданий, чтобы завернуть её, спрятать, укрыть в ворохе обычных дел и слов, свойственных суетливой жизни.

Она была очевидно голодна, но я не знала, чем насытить её в мире, где телесное стало всего лишь воспоминанием, представлением, тенью. Во мне не было для неё молока, как прежде не было любви — одна лишь тяжкая горечь там, где когда-то билось сердце. Но она ждала, она требовала, она имела право! Я села на дорогу и, несмотря на сильнейшую боль, прижала к себе отвергнутого ребёнка и запела почти забытую колыбельную, покачивая каменное тельце на руках.

Возможно, прошла вечность, возможно, одна секунда. Это не имело значения — время ничего уже не могло ни изменить, ни вылечить. Я пела, плакала, потом говорила — много, честно, обо всём. О чёрном гневе, затопившем меня, когда я узнала, что она уже существует вопреки моему желанию и растёт, разворачивая свою вселенную в моём личном космосе. О красной лихорадочной злости на себя, на нелепый случай, на чью-то волю, которую я отказывалась признать выше собственной. О серо-стальной отстранённости фразы «Я приму любое твоё решение», за которой мужчины прячут своё нежелание принимать ответственность. О мертвенно-белом, под стать стенам предоперационной, об ужасе ожидания, о слабой надежде на то, что вот сейчас придёт он, большой и сильный, и схватит в охапку, и пробормочет в макушку: «Глупая, зачем ты здесь, пойдём домой, у нас всё будет хорошо…», тлевшей во мне до момента открытия страшной двери, ведущей в личный ад. Нет, не пыталась найти себе оправдание или хотя бы объясниться. Я насыщала её словом — тёмным, больным, горчайшим словом, поскольку больше ничего за душой у меня не было.

Она уже не заходилась в беззвучном крике и не корчилась, отталкиваясь от меня тощими ножками. Она внимательно слушала, а глаза смотрели неотрывно и строго. Чуть позже она засунула в рот большой палец и сразу уснула. Как ни странно, тело её во сне стало намного легче, чем прежде, или, возможно, я притерпелась к своей ноше, но та часть дороги, во время которой она спала, прошла легче.

Я шла, опустошённая, потрясённая, вывернутая наизнанку, а мир вокруг меня менялся и светлел. Низкое небо всё чаще разрывалось солнечными просветами, ветер потеплел, в тусклой пыли обочин стала пробиваться редкая чахлая травка, и несколько раз мне показалось, что слышу птичий щебет.

Девочка проснулась и завозилась, толкая меня горячей ладошкой. Я нашла на обочине зеленеющий пятачок травы, уложила на него ребёнка и села рядом. Малышка лежала на спине, играла пальчиками и складывала губы в гримаску, характерную для гуления, но её голосовые связки не производили ни звука. Она очень сильно подросла за дорогу и выглядела сейчас упитанным младенцем трёх-четырёх месяцев от роду. Камень, из которого состояло её тело, пошёл мелкими трещинками, местами сильно крошился, отслаиваясь и открывая участки с нормальной кожей. Кинулась было оттирать их в надежде очистить всё тело, но девочка протестно сморщилась и оттолкнула мои руки. Тогда я легла рядом с ней и начала говорить, поглаживая её по шершавой горячей спинке. Рассказывала сказки и забавные стишки, над которыми когда-то так смеялись мои дети. Она затихла, играя в задумчивости моими волосами, и только глаза её были по-прежнему беспристрастны.

Я унула рядом с ней — впервые с того времени, как ушла от Мельника на свою дорогу — и была разбужена негромким звуком, похожим на конское фырканье. Чьё-то тёплое дыхание, отдающее сыром и молодым вином, коснулось моего лица. Открыла глаза и подскочила от неожиданности — возле меня маячила физиономия рыжебородого детины. У него были весёлые зелёные глаза и широченная улыбка, демонстрирующая прекрасные зубы. Кудрявая голова переходила в мощную шею, широкие плечи и торс впечатляли рельефной мускулатурой. Он был хорош необузданной красотой неутомимого молодого животного — собственно, наполовину он и являлся животным. Передо мной был…



Ирина Валерина

Отредактировано: 12.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги