Письма с того берега

Размер шрифта: - +

О ЛЮБВИ И НЕЛЮБВИ


Вероятнее всего, эти мысли несущественны и мелки, как камешек, попавший между ступнёй и подошвой сандалии римского легионера. Казалось бы, плёвое дело избавиться от докуки — остановись на секунду, вытряхни и топай дальше налегке. Однако не тут-то было: как когорта, идущая маршем по враждебной территории, не терпит остановок вне регламента, и поэтому незначительный камешек имеет все шансы очень скоро сравняться по величине проблемы с валуном многострадального Сизифа, так и мысль, которая не желает укладываться в формат удобных разношенных смыслов, обречена выпирать и провоцировать душевное беспокойство.

Когда постигаешь суть, неизбежно теряется ощущение чуда. «Во многой мудрости — многие печали», но я вряд ли скажу что-то новое, так что не умножу скорби. В любом случае это тоже способ заполнять бесконечную пустоту.

Помню себя семнадцатилетней книжной девочкой, жившей ожиданием любви. Мне тогдашней думалось, что нет ничего более важного, чем реализовать себя в этом чувстве и величайшим чудом казалась сама возможность открыться другому человеку настолько глубоко, чтобы разделить себя с ним и принять его, прежде для тебя не существовавшего, чужого, но внезапно ставшего ближе собственной кожи. Боюсь, что именно книги, хорошие, умные, глубокие книги когда-то обманули смешную девочку. Возможно, я слишком рано открыла их — и отравилась. Чудо, которое они обещали, на деле оказалось всего лишь продуктом цепочки сложных органических взаимодействий и гормональных превращений, ловушкой изобретательной матери-природы.
Ведь что из себя представляет это тягостное желание разделить себя, отдаться другому, как не химическую реакцию, в основе которой лежит могучий инстинкт продолжения рода? Заметь, все известные примеры «великой любви», ставшие легендами и тем самым победившие время, основаны на банальной неудаче: помешали внешние обстоятельства, повлияли условности, встали непреодолимой стеной жестоковыйные родственники или же сами любовники при зрелом размышлении устрашились перспективы пошлого уютного счастья и предпочли страдать в добровольной разлуке. А сложись всё благополучно, утоли влюбленные неистовый пыл, обзаведись кучей обязательств и детишек мал мала меньше, кому бы они были интересны хотя бы через год? Хорошо, если самим себе.
Но как же душа, спросишь ты — и будешь прав. Без неё никак. Достаточно лишь раз осознать в себе эту беспокойную птицу, которой мало даже неба, и уже никогда не сможешь жить, глядя в землю. Не потому ли, что яростные желания юного тела входят в противоречие с потребностями недавно проснувшейся души, первая любовь настолько отчаянна и болезненна даже при полной взаимности? Ведь она, душа, тоже жаждет, ищет, тянется — но к состоянию иного плана, которое не может быть описано доступным человеку языком образов, символов и представлений, основанных на фиксируемом несовершенными органами чувств бытие. Да, мы жалкие слепцы, несчастные скрюченные гомункулы, заключённые в колбах своих недолговечных тел — искажения неизбежны. Нуждаемся в свете — но даже устройство для его извлечения называем выключателем. Рвёмся к теплу — и закрываемся друг от друга панцирями ледяных слов. Ищем нежности — и отталкиваем руку, протянутую для ласки. Но малая часть живительного чувства всё же просачивается через нечистый песок нашей жизни, и даже этой малости довольно, чтобы сохраниться, не засохнуть, не застыть на дне обшарпанного сосуда трупиком, скукоженным в форме знака вопроса.
Я надеюсь… Уже понимаю, что это неоправданно, но не могу не надеяться на нашу встречу, хотя почти не помню тебя — ты был так давно, что стал идеей. Ты сейчас значительно больше слов, которыми пытаюсь тебя возродить, но куда меньше смыслов, которые стараюсь вложить в эти слова — только вот если потеряю и эту малость, меня тоже не станет. Одиночество способно оградить от лишней боли, но только через боль возможен рост. Я помню. Ищу. Иду.

…Кожа малышки очистилась полностью, внешняя скованность ушла, но отстранённость между нами осталась. Больше не прошу у неё прощения, потому что слова ничего не меняют. То, что было отнято мной там, не восполнимо даже здесь. Мне трудно любить её: то, что лежит в основе материнской любви — нерассуждающая воинственная нежность, которая по сути своей готовность разорвать любого, кто хотя бы помыслом угрожает твоей кровиночке, приходит с родовыми муками, первыми приливами молока, бессонными ночами и обычными родительскими страхами. Я же сейчас и здесь — всего лишь память о телесном, туман, фантом, упорно не желающий расставаться с успокоительными представлениями о себе.

Девочка научилась ходить и теперь большую часть путешествия передвигается самостоятельно, правда, иногда вкладывая пухлую ладошку в мою руку. Поскольку дорога ни разу не разветвлялась за всё время общего пути, нельзя сказать, что я ведущая в нашем маленьком отряде. Мне больше не приходится выбирать. Мы обе — всего лишь части дороги, объединенные общей целью. Я её не знаю, но подозреваю, что ребёнку известно много больше моего. Думаю, скоро что-то прояснится и для меня — мир продолжает меняться, приобретает цвет и объём, наполняется упругим ветром и запахами степи, поэтому рискую надеяться, что мы на верном пути. Дорога покажет. Пока же всё, что могу, — быть рядом с дочерью до тех пор, пока во мне есть потребность.

 



Ирина Валерина

Отредактировано: 12.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги