Письма с того берега

Размер шрифта: - +

О ПАМЯТИ

Никогда не была сильна в физиологии и не особенно понимаю, что собой представляет наша память, но в моём теперешнем положении очевидно, что она не имеет никакого отношения к органике, от которой я — вероятно, к лучшему, — уже избавлена.
Кем бы я ни являлась на этом берегу вечной реки: недоказанной эктоплазмой, недосказанной былью или серой пылью, медленно оседающей в колею вслед прошедшему в никуда отряду воинов, утративших себя, но не смысл войны, — я помню. Memini, ergo sum — да простит меня Декарт за своевольное использование его постулата. Память здесь одновременно и благо, и досадная помеха: удерживая личность от разрушения в сфере индивидуального опыта и представлений о мире, этим же и крайне ограничивает.
Полагаю, что впереди у меня интереснейшая трансформация, но она начнётся только тогда, когда я освобожусь от последних костылей привычных смыслов. Придёт и это время. Я больше никуда не спешу — в конце концов, если ты ждёшь меня, то что значит протяжённость пути для того, кто уже перерос физические законы и другие условности, необходимые для поддержания хотя бы видимости порядка в микроскопически малой части вселенной, заимствованной нами у хаоса? А если ты меня не ждёшь, то мне тем более не стоит торопиться. Кроме того — девочка. Но о ней чуть позже. Я соскучилась. Хочу говорить с тобой.

Память… Знаешь, в каком возрасте я себя осознала? Примерно в год с небольшим. Хорошо помню родительскую спальню, светлые обои в мелкий голубой цветочек, перекладины боковой стенки кроватки, тяжёлую истому после дневного сна и приглушённый разговор. Женские голоса: мамин, родной, обволакивающий теплом, и новый, непривычный для меня, молодой, старательно снижаемый до шепота, но всё равно звенящий упругой силой — моей двоюродной сестры. Они говорят о пустяках, о кавалерах Кати, о её планах на будущее. Смеются. Лежу, не выдавая себя, и слушаю. Не просто слушаю —  понимаю всё, о чём они говорят. Наши уровни осознания равны. Внезапно резкая боль скрючивает меня в узел, я сучу ногами, поджимаю их — боль проходит. Мама уже стоит возле кроватки, лицо её приближается ко мне, оно огромно: глаза, нос, зубы, приоткрывшиеся в улыбке. Следом подходит сестра, они обе смотрят на меня и улыбаются — приветливые гулливеры. Улыбаюсь в ответ, открываю рот, пытаюсь сказать, что понимаю их, но язык мне не подчиняется. Всё, что я в силах извлечь из своей гортани, — жалкий младенческий лепет, молочные пузыри слюны. Пристально смотрю в глаза — неужели не заметят, не поймут? Катя откидывает одеялко и прикасается ко мне. «Тетя Лада, да она обкакалась!». Услышав это, понимаю, что тело предало меня, теперь никто не воспримет меня всерьёз — и разражаюсь громким рёвом.
Конечно, они решили, что напугали меня, в то время как я оплакивала неудавшийся контакт и темницу нового тела, в которой придётся маяться долгие годы. Я чувствовала себя преданной. Но кем? Не знаю. Кем могла быть обманута темноглазая улыбчивая деточка, которую так хотела мама?
Конечно, меня обманывали, злоупотребляли доверием, ошпаривали едкими словами, упиваясь моей болью, — но всё это было много позже. Впрочем, много позже было всё как у прочих, наши земные дороги редко отходят от шаблонов. Зачем мне здесь помнить это? Зачем мне помнить грубого от неловкости мальчика, кричавшего под моим окном: «Я люблю тебя! Ты будешь моей женой!»? Это была ночь выпускного, нам было почти восемнадцать, а ещё через год, когда наши активисты собрали всех «отметить дату» на чьей-то квартире, неблагоразумно покинутой дачными родителями на попечение разгильдяйского отпрыска, мы до головокружения целовались с ним в тёмной спальне, заставленной невнятным барахлом. Я чувствовала, как звенело его тело от моей близости, он маялся в истоме, я понимала, что он ждёт только намёка, жеста, но моя ладонь ни разу не опустилась ниже его ключиц. У него была ошеломительная шевелюра — густые, круто завитые кудри — и, погружая пальцы в эти жёсткие волны, я испытывала нескрываемое удовольствие. Чуть позже он сказал мне то, что и так было для меня очевидно, — до меня он ни с кем не целовался. У меня же за плечами был уже завершившийся школьный «роман», я не искала новых отношений, хотела свободы, кроме того, чувствовала себя искушённой настолько, что решила не «портить» невинного мальчика. Веришь, даже сейчас смеюсь, вспоминая себя. После этого вечера мы больше не виделись. Зачем помню его? Он не сделал для меня ничего особенного, не занял в моей жизни никакого значимого места, даже не зацепил оскорбительным словом. Он просто несколько лет меня любил: пылко, по щенячьи привязчиво, обожая безо всякой надежды. Казалось бы, ничего нового, банальная история. Но в ней удивительно одно — он не страдал от неразделённости. Он отдал мне часть своего света, ничего не ожидая взамен, и ушёл своей дорогой. И я помню его, потому что он часть меня, — пожалуй, что и лучшая.

Подумалось: как много в каждом из нас привнесённого внешними наблюдателями. Мы едва ли не с рождения социализируем друг друга, даём имена, назначаем роли, классифицируем, навешивая ярлыки. Одних определяем в категорию доверенных лиц, других возводим в ранг предмета обожания. Придумываем, домысливаем, создаём из собственных представлений, поведясь на минутное совпадение сердечных ритмов, на моменты случайного тепла. Человек, как правило, не вмещается в наши рамки, поскольку любой из нас всегда больше того, что о нём думают, но меньше того, чем хотел бы стать, но разве какое-либо несовпадение является преградой, если мы уже определились на его счёт? Мы ведь изобретательны, одарены и превзошли саму Деви в искусстве самообмана. Однако воистину невообразимых высот мы достигли в создании врагов — вылепливаем их, старательно ненавидимых, как лепят гнездо стрижи: из тонких соломинок, хорошо видимых исключительно в чужом глазу, из вязкой от гнева слюны, из мелкого человеческого сора. Причем особенно пристрастно мы лепим врагов из тех, кто очень похож на нас и значит, мог бы стать самым близким другом.



Ирина Валерина

Отредактировано: 12.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги