Письма с того берега

Размер шрифта: - +

СКАЗКА

Впервые за всё время пред пребывания здесь мне становится сложно фомру фор-му-лировать мысли. Они делаются неподйо неподъёмными, ворочаются с натнадссадным скрипом, и мне приходится тратить массу усилий на то, чтобы… ссс… сост сопоставить возникшиймысль мысл мыслеобраз с ним немогочинемногочисленными отпечатками смысла, которые пока сохраняет моя память. Ещё тяжелее облак облекать их в крючки и овалы, я начинаю забывать, что означают отдельные из них. Хоч Хотелось бы верить, что это праиспроисходит из-за долгих перерывов между письмами, но, думаю, причина всё-таки в другом.
Фух, кажется, расписалась! Так вот, похоже, я вхожу в фазу метаморфозы, которой и жду давно, и страшусь. Мне становится тягостно помнить себя, потому что всякий раз при взгляде на тающие ладони и ступни, сквозь которые просвечивает крупнозернистый желтоватый песок, мысленным усилием втискиваю себя в эту до крайности изношенную «одежду» — от другой, материальной, разумеется, воображаемой не меньше, я избавилась ещё раньше. Раз от разу эти усилия требуют всё больших затрат, и, признаться, я вижу в них всё меньше смысла. …Но как же мне страшно, дорогой, если бы ты только знал, как мне страшно думать о том, что будет потом, после, когда я окончательно забуду представление о себе… Уже плохо понимаю, куда иду — да и иду ли?

…Всё это не важно. Хочу говорить о другом.

Я осталась одна. Ушла моя девочка. Выросла и ушла. Так делают все дети. Знаю, что именно такой — длинноволосой яркой шатенкой с зеленовато-карими переменчивыми глазами она была бы там, если бы я не отняла у неё право на рождение. Она, в отличие от меня, выглядела вполне материальной и твердо стоящей на ногах. Даже пыль под её узкими босыми ступнями вела себя исключительно пристойно: взвивалась облачком вверх, обволакивала и обтекала, скользила змейками между длинными пальчиками и чинно возвращалась обратно в колею. Мне же с некоторых пор только и осталось, что парить над дорогой, убеждая себя, что в этом способе заполнения собой пространства есть определённые преимущества.

Дочкины химеры к тому времени приобрели большую, чем прежде, жизнестойкость, сбились в стаю, в которой, однако, было бы затруднительно выделить хотя бы подобие иерархии, и двигались за нами следом, представляя, некоторым образом, свиту. Мда-а… Деметра и мать её Рея, не менее. Полагаю, со стороны зрелище выглядело довольно-таки комично, но наблюдать за нами было некому. Девочка научилась обходиться без подручных средств и могла уже только одним мысленным усилием извлекать новых четвероногих последователей прямо из воздуха. Я даже не говорю про цветы и травы: гигантские разноцветные чашечки, размером сопоставимые разве что с граммофонными раструбами, возносились к небу на сочных гибких стеблях с поразительной скоростью — мутированные вьюнки росли, как приснопамятный бобовый стебель Джека, цепляясь (безо всяких метафор) за воздух хищными усиками. Трава густым ковром устилала дорогу за нами, насколько хватало взгляда; деревья, впиваясь в землю мощными корнями, образовывали тенистые дубравы вдоль дороги, кустарники, осмелев, тянулись заполнять овраги, ведущие к реке. Всё шумело, пело, гудело, звенело и невообразимо дерзко пахло влажной плодородной землёй, набрякшими семенами, новыми листьями, золотистой пыльцой, шерстью, кожей, мускусом, движением — самой жизнью.
Конечно, это была всего лишь иллюзия, создаваемая из ничего её щедрым талантом и мощным воображением, бравшим образы творений из моей памяти, — но какой тягой к жизни, какой яростной силой была заряжена её майя! В неё хотелось верить безоговорочно — даже осознавая ясно и беспощадно, что обратной дороги нет. Я и верила — да и кто отказался бы от таких подарков? Верила, хотя чувствовала, что девочка уже уходит от меня, и что наша прежде общая дорога расходится, и прощание уже идёт между нами, пряча до срока печаль под показной беспечностью.

…И случилась ночь, и я снова затеплила звёзды, и трава особенно ласково прильнула к ногам, и звери взъерошили холки, и встрепенулись птицы, и тревожно зашептались деревья, но по мановению её руки пришла тишина. Я сразу поняла, что будет дальше.

…А дальше… Дальше она нарисовала в воздухе большую арку, и воздух сперва заискрился, а потом пошел рябью, а после свернулся в рулон на манер ролл-шторы — и открылось пространство, в котором не было ничего, — но всё было в ней. Я видела, что дочь вибрирует, как струна, чувствовала, как колют её ладони иголки нетерпения, как рвется из неё сила, получившая наконец-то место и время для своего воплощения. Но нить, полупрозрачная, непрочная, и, тем не менее, до сих пор соединявшая нас нить ещё держала мою девочку. Она ждала. И я сказала то, что говорила всем своим детям, когда приходило время. Я сказала: «Иди и ничего не бойся, возьми всё, что сможешь поднять, это твоё по праву».

…И всё произошло в одно мгновение, и всё продолжалось вечность. Дочь подзывала к себе зверей, и они подходили по одному, и всякий был силён, молод, красив и горд, и каждый был достоин, но она отбирала по только ей известным признакам наилучших, и целовала их лобастые, рогатые, ушастые, взъерошенные головы — и избранник проходил туда, где к себе уже манили долины сочной травы, где деревья жадно тянули соки из питательного чернозёма, где небо для птиц распахнулось от края до края. Разноцветье бушевало пыльцой и сводило с ума медоносов, и порхали бабочки всевозможных размеров и окрасок, но уже плели ажурные узоры прозрачные от голода пауки и выкапывали песчаные ловушки терпеливые муравьиные львы — и в этом не было зла, а была одна лишь целесообразность. Я видела, как заполнялся мир, как податливо принимало пространство желания своего творца, как вырастали горы на далёком и недостижимом горизонте — чтобы в следующий миг стать равниной и тут же — морем. Девочка стояла на пороге, играла с миром, как прежде играла с песчаными химерами, и сила вокруг неё завихрялась в плотный искрящийся кокон, и это было прекрасно и страшно, как цунами, торнадо или зарождение новой жизни.



Ирина Валерина

Отредактировано: 12.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги