Письма с того берега

Размер шрифта: - +

ВСЁ И НИЧЕГО


!… я…?… есть? я… есть… где? я… кто? тем-но… дно… дно-о-о илистое… опоры нет… страш-ш-но… чёр-на-я во-да-а-а… воз-з-з-з-ду-хххаа неет! руки… папины… сильные… много света.. вдох… мало… мало… ещё-ещё-ещё… аааааа… звуки… крики… плач… мамамамамаманеплачь ябольшене… бу-ду… я… звук… му-зы-ка… музыка… музыка?

Откуда здесь музыка?

Прозрачный звук плыл над поверхностью, которой была я, — над дорожной пылью, над морем ковыля, над пройденным, отпущенным и забытым. Он тосковал и плакал, он обещал и просил, он звал, он окликал по имени, но мне было хорошо не знать себя, не помнить, не существовать, безболезненно растворяться, медленно переходя в обезличенную общность непредметного мира. Дорога таяла, теряя очертания, по ковылю пробегали всё учащавшиеся волны, и раз от разу растения утрачивали сочность, объём, цвет, становясь тенями. Я этого не видела — уже не могла видеть, но ощущала — вероятно, теми самыми пресловутыми фибрами, наличие которых издавна приписывали душе. В этом неспешном таянии была абсолютная уместность, более того, гармония, но полному и безоглядному слиянию мешала тихая печаль незамысловатой мелодии, простой и прекрасной, как всё изначальное. Музыка текла, свободно струилась, переливалась и искрилась. Она так много помнила о любви и жизни, но куда больше знала о бренности и смерти. Возможно, поэтому в ней была горечь, похожая на вкус ядрышка персиковой косточки — бывало, съешь такое вслед за сочащейся сладким соком мякотью, глядя при этом в темнеющие глаза мужчины, намеренно дразня, зная, что после поцелуя и его язык и губы набухнут и слегка онемеют, и все последующие ласки станут на время бархатными, мучительно долгими и от этого особенно желанными…

— Ну, вспоминай же, вспоминай ещё… — голос был под стать оборвавшейся на высокой ноте мелодии: приглушённый, густой, богатый на обертоны и послевкусия. — Вспоминай, видишь, как в тебе много жизни, зачем же ты к теням подалась, туда, поверь мне, никто не опоздал. Слушай меня, держись за голос, как когда-то давно держалась за большую отцовскую ладонь, делая первые шаги. Держись, как держалась за руку старшего брата, — сердито и независимо, готовая в любую секунду вырвать пухлую ладошку из его сильного захвата, — конечно, ведь уже в пять лет ты хотела самостоятельно выбирать дорогу, пусть даже и домой. Держись и слушай…

Он замолчал, но снова заговорила музыка. На этот раз в ней не было печали, а была жажда, мощный пульс, зов, которому хотелось подчиниться, причём с радостью. Да, именно радость составляла мелодию, радость и торжество жизни. Так безрассудно и щедро бурлит горная река, обрываясь с крутого каменистого порога, — дробясь, рассыпаясь на несчетное множество капель, струй и ручейков, чтобы, ударившись оземь, снова собраться в мощный, всесокрушающий поток.

— Приходишь в себя, вижу, приходишь… Вспоминай, какой была, глаза свои вспоминай, лицо, тело. Дорога твоя ещё не закончилась, ты почти пришла, почти нашла выход, но нужно собраться, нужно понять, нужно стать музыкой. Помнишь, как ты звучала, когда полюбила и открыла для себя эту простую и страшную в своей нерассудительности химию тела — и вслед за ней невозможность, ненужность дышать без него? Что пело твоё тело, когда он тебя ласкал? Какой мелодией ты была, когда носила первенца, поминутно прислушиваясь к себе, ловя ещё даже не движения ребенка, а тени движения, зная, что дитя, обнимающее поджатые лягушачьи ножки тощими веточными ручками, висит вниз головой в своём багровом космосе и улыбается светло и отстранённо, как будда? Прозрачны были твои воды и упруга утроба, и время вашей общей жизни текло, не зная берегов, и ты жила, наконец-то освобождаясь ото льда потери, затянувшего твой обычный огонь, и вечность приходила по ночам дремать у твоих ног шёлковой нежной кошкой… Помнишь?

— Кто ты? — я не спросила, всего лишь подумала, но он услышал. «Сии-ринн-гааа», — приглушённым голосом представилась его флейта, и практически следом за ней он ответил:
— Я — всё.

И я открыла глаза.

И тут же зажмурилась: бездонное небо того самого — густо-синего, щедрого — приморского оттенка, без которого и июль не июль, и август на корм яблочным червям, почти забытое небо, вращаясь, неслось на меня с ошеломительной скоростью, грозя окончательно и бесповоротно соединить с дорожной пылью — на этот раз уже навеки.

— Ну-ну, отвыкла, дело понятное. Сейчас пройдёт. Ты вот что: давай-ка, потихоньку глаза открывай и оглядись по сторонам, в небо ещё насмотришься, всё только начинается.
Я почувствовала, что к моей руке прикоснулась его тёплая ладонь, слегка шершавая с тыльной стороны, и быстрые сильные пальцы осторожно сжали мои.
— Не бойся. Больше уже не будет плохо. Дальше будет только то, что ты сможешь принять.

Повинуясь его аккуратному, но настойчивому движению, я осторожно приподнялась, помогая себе свободной рукой, и открыла глаза. Конечно, первым, что я увидела на этот раз, было его лицо. О, что это было за лицо — думаю, не один скульптор, не щадя умных пальцев, дрался бы за право его лепить! Сочные губы, сложенные в лукавую и нежную улыбку, крупный нос с ноздрями красивой лепки, тёмные, живые, глубоко посаженные глаза, окружённые тончайшими «лучиками» ироничного прищура и, наконец, высокий, с тремя глубокими поперечными морщинами лоб, увенчанный шапкой густых седеющих волос, закрученных крупными кольцами. Торчащие из шевелюры завитые спиралями рога, между которыми бегал суетливый паучок, судорожно сучащий из полупрозрачного брюшка клейкие росяные нити, меня нисколько не удивили. Я уже поняла, что это был Пан.



Ирина Валерина

Отредактировано: 12.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги