Письма с того берега

Размер шрифта: - +

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО

Это письмо будет последним. Собственно, нет нужды его писать, поскольку я так близко от тебя, что достаточно только протянуть руку, и… Я сделаю это, конечно. Сделаю. Но позже. Сейчас мне нужно успокоиться, собраться с мыслями, услышать самоё себя — а лучшего способа, чем исповедь листу бумаги, я не знаю. Всегда писала такие письма, всю свою жизнь — писала, а потом отправляла в никуда, сложив в неловкий кривокрылый «самолётик».
Помню, когда ты безмятежно спал, разметавшись на двух третях широкой, но неуютной, за пару ночей ещё не обжитой нами кровати в маленьком отеле в предгорьях итальянских Альп, а я, разбуженная в половине шестого утра экспрессивным диалогом между молочником и хозяином отеля, лежала на твоём плече и улыбалась, слушая их весёлую перебранку, внезапно возникшее желание сохранить этот момент стало непреодолимым и заставило меня выбраться из-под пушистого пухового одеяла в сыроватый полумрак комнаты. В считанные минуты переселила на бумагу и тебя, и себя, и импозантную парочку, а потом подошла к зашторенному окну. Солнца здесь было так много, что на ночь, ввиду утреннего пришествия светила, нам приходилось не только закрывать плотные шторы, но дополнительно задвигать внешние жалюзи хитроумной конструкции, напоминающей раскладные двери. Они жутко гремели при малейшей попытке сместить их с места, и я, не желая тебя будить, протолкнула ками хикоки в узкую щель. Он упал на плиточный пол балкона, огороженного ажурной ковкой. Нам нужно было уезжать в этот день, предстоял долгий переезд, впереди ожидали новые впечатления, виды и лица, но именно это утро, наполненное прохладным ветром, дующим с реки, мне очень не хотелось отпускать. Вздохнув,  нырнула в тепло, под одеяло, к тебе и, мгновенно выключаясь из реальности, ещё успела услышать полусонное бурчание по поводу «ледяных лягушачьих лап», подсунутых под твои голени и подмышки. Мы проснулись минут через сорок, началась обычная предотъездная суета, и я смогла заглянуть на балкон только перед самым выходом. Записки моей уже не было, не знаю, что с ней случилось. Мне очень хотелось верить, что «самолётик», подхваченный бережным порывом ветра, сделал круг над головой склочного молочника и, покачиваясь в восходящих потоках хрустально чистого воздуха, полетел над маленькой городской площадью вдоль пробуждающихся бистро и кафешек, над неторопливыми зевающими официантами, сервирующими столики для ранних клиентов. Зачем я сделала это? Ни за чем. Просто так. Потому что это утро было в моей жизни, и городок со смешными пряничными крышами тоже был, и прячущаяся от солнца полутёмная комната с большой необжитой кроватью, и… И ты. И не важно, сколько лет прошло с тех пор, сколько жизней утекло в Лету, как изменило время города, страны, мир — пока летит маленький ками хикоки, пока я помню об этом, мы есть и будем.

Здравствуй.

Ночь, которую я коротала в компании Пана, оказалась едва ли не самой долгой из проведённых мною на другом берегу. Впрочем, это было мне на руку, хотелось подумать. Пан тактично молчал, изредка играл на флейте что-то тягучее и грустное, но больше сидел, скруглив спину, и задумчиво смотрел в одну точку, думая о своём. Говорить нам обоим не хотелось, да и что мы могли открыть друг другу? Я понимала, что должна принять решение, и от этого решения зависело всё — ну, то есть, не совсем всё, конечно, но ты же знаешь, что я склонна к преувеличениям.

Мне было сложно определиться, поскольку так и не смогла ответить себе на вопрос «зачем?». Зачем ты мне, а я — тебе, и что будет дальше, если я сейчас чётко понимаю, что давно отпустила тебя, — ещё там, ещё до другого берега.

Каждая встреча, меняющая размеренный ход судьбы, неизбежно вносит некоторые — а порой и значительные — разрушения в приватное пространство. Наверное, галактики, попав в поля притяжения друг друга, претерпевают сходные изменения — как известно, всё окружающее нас создавалось, исходя из принципа подобия. Огромные массы кипящей плазмы, газов и твердого вещества взрываются при столкновении, разлетаясь на миллионы парсек, — но затем притягиваются друг к другу, объединяются и рождают общность. И это имеет смысл — чтобы принять новое, нужно сначала умереть в старом качестве, освободиться от ставшего тесным формата. Позже, после сложных созидательных процессов, приходит идиллия совместности, уместности этой, теперь уже единственно возможной общности «мы». Цветут и зеленеют планеты обоюдных интересов, ласковые солнца эмоций проливают на благодарную отзывчивую почву лучи любви и нежности, а далёкие и близкие звёзды взаимных целей лукаво перемигиваются в счастливые бессонные ночи. Казалось бы, жизнь удалась — но не тут-то было, друг мой. Макрокосмос целесообразен, но совсем не гуманен. Конечно же, не стоит недооценивать микрокосмос, он целесообразен ничуть не меньше.

Не имеет значения, по какой причине в свой срок в нашей гипотетической галактике запускаются деструктивные процессы. Это может быть притяжение ещё одной, более сильной системы, приблизившейся на опасное расстояние, или же внутренние возмущения, возникшие в сфере существующей общности, — не суть. Мы ведь не докапываемся до причин, а рассматриваем модель — из чисто теоретического интереса. Что же происходит, когда рвутся прочные связи взаимности, сопричастности, симбиоза? Боль? Да, это первое, что приходит на ум. Боль сопровождает любое рождение, рост и умирание, она тождественна жизни. Но что идёт прежде боли? Движение. Движение от, а не друг к другу. Отторжение вместо слияния. «Мы» больше не единственно возможная данность, в унитарности «я» видится куда больший потенциал.



Ирина Валерина

Отредактировано: 12.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги