Письма с того берега

Размер шрифта: - +

НАЧАЛО

Он сидел во внутреннем дворике, щедро залитом тёплым рассеянным светом, мягко обтекавшим его фигуру и облекавшим её в подобие плаща. Стеклянная столешница, вознесённая на тонкой ноге над терракотовой плиткой, казалась парящей в воздухе, разморенный полуденный ветерок лениво приподнимал за кончики листы бумаги, чью белизну испещряли угловатые, сильно наклонённые вправо буквы. Письма — а это были именно они — возвращались к началу любого начертания: буквы бледнели, съёживались, таяли, не оставляя после себя и следа. Он взял в руки лист, освободившийся первым, и в несколько движений поверх прежде проложенных линий сложил оригами — тонкоклювую порывистую птицу. Потом устроил её на широкой ладони и слегка подтолкнул вверх. Птица качнулась, дёрнула шейкой, повела острой хохлатой головкой и посмотрела на меня искоса лукавым смородиновым глазом, после чего оттолкнулась лапками от его руки и взмыла ввысь, трепеща радужными крыльями. Прежде чем раствориться в бездонной лазури, она неоднократно сменила окраску и размер, словно не могла определиться, в какой же форме остаться.

— Кого-то мне напоминает эта птица… — голос его звучал глуше и несколько ниже, чем помнилось мне, но улыбка была все той же: озаряющей лицо, открытой, зовущей, всегда любимой мной. Я смотрела на него, не отрываясь: лицо его текло, меняя очертания, — так прибрежный песок от волны к волне обновляет внешний свой рисунок, не изменяя сути. Мне было радостно узнавать его в каждой явленной ипостаси, хотя теперь это было не важно — ведь я уже вспомнила всё, что было прежде образа. Наконец игра наскучила ему, он провёл по лицу ладонью, точно хотел снять тончайшие паутинные нити, и снова улыбнулся — позвал. Я подошла к нему вплотную, приняла в ладони его лицо, поцеловала нежным приветственным поцелуем, и…

Появилась из ниоткуда — просто вышагнула из утреннего молочного тумана метрах в девяти перед его машиной — так безоглядно выходят навстречу любимому или судьбе. Водитель резко ударил по тормозам, но было поздно: дождь накануне, первые ноябрьские заморозки, тонкая плёнка гололёда… Машина летела неуправляемым снарядом, мир вращался, сливаясь в серое размазанное пятно, но каким-то непостижимым образом он видел её лицо: широко распахнутые глаза, в которых не было страха, прикушенная нижняя губа, длинные волосы, взметённые в стороны движущимся ей навстречу мощным потоком воздуха, и…

Птицы щебетали, кружились над нами и рассаживались на тонких ветках персикового дерева, которое, источая головокружительный аромат, лелеяло бутоны, цвело и плодоносило одновременно. Мы стояли под ним лицом к лицу, так тесно прижимаясь друг к другу, что я могла бы слышать биение его сердца — если бы у нас обоих ещё бились сердца. Прислушиваясь к себе, я пыталась понять, что ощущаю сейчас, но возможность чувствовать ярко и сиюминутно давно покинула меня. Пожалуй, осталось только одно из ещё доступных мне состояний — покой, ощущение завершённости и правильности происходящего.
Он отвёл в сторону прядь моих волос и прошептал слегка охрипшим голосом:
— Как же я соскучился… Только сейчас понял, насколько устал без тебя… Родная, я ждал тебя, всегда ждал, но уже стал опасаться, что ты не придёшь.
— Почему… опасался? — пробормотала я, уткнувшись в его шею — от него пахло почти забытым мной запахом, родным, узнаваемым, он обволакивал меня, погружал в тёплый кокон уюта, и мне не хотелось упускать это мгновение.
— Ну, как почему? Я же получил и прочитал все твои письма. Вот… Потому…
— Получил… Это хорошо, что получил. А почему ты не писал мне, раз боялся потерять? Знаешь, как я ждала хотя бы малюсенькой записочки с банальным «Привет!»? Ты хоть представляешь, каково мне было идти, не зная ни дороги, ни цели? Я ведь почти не дошла — ты знаешь об этом, знаешь?! — Обида, признаю, неожиданная для меня, завихрилась чёрными водоворотами, вовлекая в воронки мелкий сор давно, казалось бы, развеянных воспоминаний.

— Тш-ш-ш… Погоди бушевать, гроза моя, сначала выслушай. Я писал тебе. Но ты не могла, не была готова меня услышать. Опыт, который к тому моменту приобрёл я, и опыт, которым тогда обладала ты, были не сравнимы. Мы говорили на разных языках — точнее, язык, как всегда, был один, но различались, скажем так, уровни его понимания. Мои письма приходили к тебе, но не доходили до тебя. Именно их ты и находила в книге в виде чистых листов бумаги. А самое первое, в котором я приветствовал тебя и рассказывал, что к чему в туманном мире, тебе вручил Харон, помнишь? Думаю, он неплохо повеселился за наш счёт. Ты писала на них письма для меня — согласись, в этом есть изрядная доля иронии. Представь, каково мне было расшифровывать твой невыносимый «аптекарский» почерк, наложенный поверх моих каракулей?

Голос его звучал мягко и участливо, но слова доходили до меня словно через слой ваты. Видимо, я настолько свыклась с ролью жертвы, что не готова была с ходу принять услышанное. Ощутив это, он прижал меня к себе ещё крепче и побаюкал в объятиях.
— Устала? Всё, всё уже закончилось… Ну, или же только начинается, это уж как ты решишь, радость моя.
— Что — «начинается»? Не понимаю, о чём ты…
— Всё. Всё, что захочешь. Теперь нет силы, способной нас ограничить. Только твоя воля и желание — а я пойду с тобой куда угодно.
Всё это время мы говорили, прижимаясь друг другу, чтобы не нарушать возникшую близость, хрупкую, как первый лёд на ноябрьских лужах. Но сейчас я отстранилась от него, чтобы сказать одно короткое и очень сложное слово:
— Прости.
— За что же? — он улыбнулся и, легко касаясь, провёл ладонью по моей щеке. Пальцы его выглядели полупрозрачными, но я хорошо ощущала их прикосновения — возможно, благодаря свету, который окружал по контуру не только его руки, но и всё тело. Я притянула его ладони к себе и зажмурившись, зарылась в них лицом — спряталась. Свет ласкал и согревал, просачиваясь сквозь закрытые веки.
— Мне так стыдно. Я бог знает чего напридумывала… В своём отрицании до того дошла, что уравняла тебя с теми, низовыми… Мне хотелось тебя унизить, хотелось, чтобы тебе болело не меньше моего. Вот же дура. Ведь тебе болело ещё больше. Ты прошёл свою дорогу — я не знаю, чего она тебе стоила, — прошёл и встал рядом со мной, чтобы разделить мою. Ты в каждую минуту моей слабости был у меня за спиной, а я…
Поток моих сумбурных покаяний прервал его короткий смешок и следом:
— Помнишь это: «Солнце моё, взгляни на меня…». М-м? — Он шевельнул пальцами, и я раскрыла ладони, выпуская на волю его руки. Теперь он весь светился — ровно и мощно, но не ослепляя. Яркий свет почти растворил черты его лица, да и тело узнавалось только по контурам.
— Да сам ты… солнце! — меня затопила такая чистая радость, что я не удержалась от счастливого смеха. — Ты себя видел? Ты же светишься весь! На руки, на руки посмотри!
Он обнял меня и прижал к себе. — Милая, мне нет нужды смотреть на свои руки — я хорошо вижу твои. И не только руки — всю тебя вижу. Свет мой, ты невероятно красива. Ну, теперь-то ты понимаешь, что всё только начинается?
Я заворожённо смотрела на свои ладони — на кончиках растопыренных пальцев свет распускался бутонами невиданных цветов. — Да, да, теперь понимаю! Мы не сможем здесь остаться, так? — И сама себе ответила: — Конечно, не сможем. Зачем? Правда же, зачем нам оставаться здесь, нам тесно здесь будет. Мы можем идти дальше! Вместе, любимый! Да?
Встав за спиной, он заключил меня в уютное кольцо рук, тепло подышал в волосы на затылке и прошептал:
— Безусловно. Только вместе. По-другому — незачем. Смотри, что сейчас будет. Ну-ка: и раз, и два, и…



Ирина Валерина

Отредактировано: 12.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги