Письма с того берега

Размер шрифта: - +

Я ПИШУ ТЕБЕ ОТСЮДА

Стихи


ЗДРАВСТВУЙ
Говорят, урожаи рябины едва ль к добру:
жди холодную зиму и мор в снегирином царстве,
но для мира, в котором все твари и так умрут,
бесполезны прогнозы.
Довольно о грустном.

Здравствуй.

Я давно не пишу и забросила акварель,
руки ищут тепла, но находят синдром тоннельный.
Да и что тут писать: в заоконье ликует прель
и горбатится ворон на ветке столетней ели.
Облака, разродившись то градом,
а то водой, отступают на север —
бесчинствует дерзкий ветер.

…Домовые сошли,
но прибился один чужой
и такой неприютный,
что даже чумные черти,
повидавшие море хаоса,
пропасть стран,
поддаются ему в «девятку»
и прячут корки
бородинского хлеба
в бездонный его карман,
где теряется прошлое
в крошках сухой махорки.

Я сушу на шафранном пергаменте дробь рябин.
Письмена клинописные ёжатся и бледнеют.
Попыталась спасти их — не выдержал молескин
и досрочно рассыпался в дни затяжной метели.
Значит, тайное будет тайным — и стоит ли
открывать эту темень, что помнит о зле и страхе?
Пусть уходит она как светило — за край земли.

…Остальное как прежде — какие дела у пряхи?
Знай, сучи заскорузлыми пальцами чью-то нить
да коси на усталые ножницы длинным оком.
Обезличен мой долг.
Это к лучшему — изменить
приговор я не в силах,
когда срок приходит щёлкнуть
металлическим клювом возмездия твоего.
Ты, конечно, всеведущ, но…
Впрочем, прости, забылась.

Год подходит к зиме.
Разделяющий световой
продолжается вечно,
но с нами пребудет милость:
что тебе расстояние,
если ты сроду — свет,
что мне то ожидание,
если я терпелива?

…Осыпается золото.
Конь твой любимый блед
носит палые листья
в косичках косматой гривы…


Я ПИШУ ТЕБЕ ОТСЮДА
Мелкодождие грибное перепутало сезоны
и укрыло день неспешный монохромной пеленой,
но дожди давно привычны — как болота, автохтонны,
и сшивают воедино первый день и день седьмой.

Здесь не то, чтобы уныло, и не то, чтоб одиноко —
иногда бывают сути с той, забытой, стороны.
И живёшь, хоть в междумирье, но по-прежнему у бога,
то ли снишься тут кому-то, то ли просто видишь сны.

Я пишу тебе на листьях облетающего клёна
непутёвые заметки и бездарные стишки,
и кипит в котле идея первозданного бульона,
и летят по небу рыбы, по-стрижиному легки.

Здесь не то, чтоб всё возможно,
но, пожалуй, допустимо,
если ты, не передумав, не придумаешь закон,
а потом не загордишься, заблудившись в эпонимах,
и опять не повторишься, как завзятый эпигон.

Я пишу тебе отсюда, из предельно малой точки,
до Начала и до Слова, или там Большого Взрыва.
И со мной читают вечность неотправленные строчки
все, кто умерли когда-то, но уверены, что живы.


СТО ЛЕТ НАЗАД, ЧЕТВЁРТОГО ЧИСЛА
Сто лет назад, четвёртого числа
(прости, иных подробностей не помню),
следя за мной, часами и жаровней,
спросил ты вскользь, нашла ли я…

Нашла.

* * *
Писать тебе отсюда смысла мало,
да не писать, пожалуй, вовсе нет.
Здесь в третью вечность мрёт последний свет,
но я держу фонарь под одеялом.

Письмо, приняв эпический размах,
плодится по-библейски бесконтрольно,
но не суди — на всякой колокольне
есть свой смотрящий, съехавший с ума.

А впрочем, не о том и не к тому
тяну я эту вязь на листьях лавра.

Орут в ночи поддатые кентавры,
жрут, чавкая, чеснок и бастурму,
пьют огненную воду — в этот год
Стикс ртутною отравой полноводен.
Харон купил лядащий пароходик,
чем увеличил валовый доход,
но — частности.

А в целом в никуда
ведут любые жёлтые дороги.
Вот в никуда и я пришла.

В итоге
не всё то ад, где жар, сковорода
и полчища чертей, дурных до плоти
(хотя какая плоть, когда ты дух?).
Здесь зло одно не выберешь из двух,
поскольку ничего не происходит
там, где сошлись все торные пути.

****
От жара угля корчился кизил,
ты говорил, что хочешь дом и ровню.
А кем ты был, как звал меня, любил —
не помню я подробностей, прости…

Я и себя почти уже не помню.


СКАЗКА О СКАЗКЕ
…Борода сказочника дремуча,
в ней путаются миры, вспыхивают сверхновые,
времена наслаиваются друг на друга…

Тоскуя по ленным течениям дней удалённого юга,
читаю прогнозы погоды
и экономические перспективы чёрной дыры.
Продолжается Кали-Юга.

В небе вспаханном
пробиваются считанные всходы света,
птички по ту сторону неба
захлёбываются трелями,
а что им — ни жать, ни сеять.
В дом вползает запах сирени и серы —
третий день удушливо пахнет Летой.
На душе пенелописто
и без заблудившего Одиссея.

Личный демон: ни бе, ни ме,
хлещет Мартель,
занюхивает носками.
Редкостное животное,
не поддающееся дрессуре.
Расписываюсь в бессилии.

Уроборос, закуклившись три века назад,
превратился в камень.
На улице — вопли.
Старую ведьму клеймят цветком
королевской лилии.
Сильно польстили, пожалуй:
карга, хоть и злостная сплетница,
но к блуду давно не причастна
ввиду преклонного возраста.

Погружаясь в себя всё глубже,
теряю надежду любовью очеловечиться.
В скудном свете иззябла душа,
до иммортеля высохла роза та,
что ты вносил впереди себя,
как собственного ребёнка,
всякий раз, когда искал не меня,
а моего тела.



Ирина Валерина

Отредактировано: 12.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги