Расправь мне крылья

Размер шрифта: - +

Глава двадцать девятая. Самый важный разговор

Глава 29

Наверное, каждый хоть раз обнаруживал себя немного не там, где рассчитывал оказаться, и совсем не с тем, с кем хотелось бы быть.

Я лежу без движения. Наблюдаю, как одевается Юлька. Боюсь даже предположить, как очутился в её постели. И, конечно же, абсолютно ничего не помню.

– Аа, проснулся? – обернувшись, кидает она.

 И продолжает втискиваться в джинсы, при этом забавно подпрыгивая. Сверху на ней вчерашняя рубашка, только теперь она завязана в узел и обнажает отличный пресс и пирсинг в пупке. Кажется, Юлька занималась спортом, только вот не помню каким. Видимо, ещё занимается.

– Там тебе какая-то баба названивала, я не выдержала – взяла трубку.
– Что за баба? 

С трудом разворачиваюсь на спину. Сам не узнаю свой голос. Скрипучий, как потёртое седло. Зажмуриваюсь и закрываюсь руками.

– Просила передать, что сотрудник, до которого невозможно дозвониться, им не нужен, и ты можешь преспокойненько… катиться к чёрту.
– Так прям и сказала?

 Не успеваю взглянуть на собеседницу, как получаю коленкой в бок  – это та сама с разбегу плюхнулась рядом, и нас с ней пружинит вверх-вниз. 

– Ммм, не издевайся! – ещё сильнее жму на глазницы. Так почему-то легче. 
– Что, похмелье замучило? Сам виноват, алкоголик! Небось, не помнишь ничего? – мне пытаются развести локти, чтобы не прятался. – И как полночи с белым другом обнимался, тоже?

Бороться сил нет, и потому сдаюсь. Приоткрываю глаза. Юлька надо мной. Приковала меня к постели и вся довольна. Щурясь от рези, смотрю на неё, но вижу какую-то муть.

– Тогда сообщаю тебе, чтоб не переживал: спали мы порознь, если что, – говорит муть.

И, кажется, улыбается. Запах жевательной резинки заставляет подумать о том, как, должно быть, разит сейчас от меня. Зажмуриваюсь ещё крепче и со словами: «Лучше б я сдох!» забираюсь с головой под одеяло, с нечеловеческим усилием вытянутое из-под Юльки.

– Хм. Не поняла. Весьма нестандартная реакция, Зарецкий. Я-то думала, будет что-то типа «Слава богу! Как я рад!»   

Уже плохо понимаю, к чему это она… Похоже, моя мигрень просыпается раньше меня и первым делом впивается своими когтистыми лапами прямо в виски…

– Ээй, Стас, фигово, да? На, выпей – полегчает.

Мне не хочется говорить. Не хочется ничего знать. Мне просто плохо. 
Я проваливаюсь в чёрную бездну…

– Ээй, ну Стас! Выгляни в окошко – дам тебе горошка.

 Падаю всё ниже и ниже…

– Зарецкий, не вылезешь – позвоню в скорую…

Темнота…

… Кто завёл трактор? Кому в такую рань приспичило трактор?..

Очнувшись, не сразу понимаю, где я. Осматриваюсь – какая-то комната… Ковёр на стене. Сам лежу на кровати с непонятным котом, примастившимся у меня в изголовье…  Проходит некоторое время прежде, чем я признаю в нём Рыжика. Протягиваю руку, чешу за ухом. А он и рад –извивается весь, подставляет, мол, давай, давай ещё. Потом входит Юлька. Её я вспоминаю сразу. Её, и всё, что с ней связано. Несёт подозрительный пузырёк.

– Очухался? Блин, Стас, напугал. И часто с тобой такое случается?
– Что именно?
– Да фик его знает, я не медик. Похоже на какой-то припадок.

 Она подсаживается рядом и будто между делом начинает мазюкать меня… зелёнкой?!

– Ты чего? – дёргаюсь я.
– Ай, Стас, вот сейчас бы ты точно крокодилом стал. Не шевелись, дай шов обработаю, а то сочится уже.
– А чего, перекиси нема? – недовольно мычу я.
– Нема, – отвечает Юлька, и я спокойно выжидаю, пока девушка выполнит «долг перед Родиной».
– Хоть бы спасибо сказал, негодяй, – ворчит она, завинчивая крышечку и, отставив раствор куда-то на пол, снова ощупывает меня взором.

Я вижу в её глазах нежность и понимаю, что пора бы «сматывать удочки». Наш вчерашний поцелуй, похоже, пробудил в девчонке забытые чувства, а мне это совершенно не нужно. Хотя... она действительно клёвая.

– Где Серёга? – после неловкой паузы спрашиваю я.

Юлька выходит из ступора:

– А, он по делам уехал. Насчёт наследства волокита всякая…  – отвечает она и старательно прячет взгляд.

Обиделась, значит. 

– Ладно, Юль, можно я в душ, а потом пойду, хорошо?
– Давай…

Солнце катится к горизонту. Глоток свежего воздуха и холодного света отрезвляют и дурманят одновременно.

Выйдя из первого подъезда, я направляюсь в соседний. С удовольствием бы встретился с отцом в другом месте, но телефон разрядился, и тут даже Юлька меня не спасла. Увы, придётся вновь наведаться домой. Только бы там не было Ритки.
 
– Стас? Проходи… 

Виктория Борисовна не стала делать вид, что рада меня видеть. И на этом спасибо.

– Сааш! Стас приехал. Пойду накрою на стол.

Она удаляется, и я слышу, как, столкнувшись у кухни, они коротко перешёптываются с папкой. Он встречает меня с натянутой улыбкой.

– Привет, сын. Проходи, чего как неродной.

Мне бы ответить, что благодаря его выходке я действительно чувствую себя здесь чужим, но цель моего визита не в этом.

– Я хочу поговорить наедине, – жёстко сообщаю я, чтобы не терять зря время.

Отец задерживает на мне слегка удивлённый взор. Сам он тоже какой-то странный. Выглядит так, будто неделю не спал. В общем, сейчас мы с ним точно похожи.

– Хорошо. Ты проходи, проходи на кухню…

Сняв всё лишнее, направляюсь в свою комнату, чтобы взять запасную зарядку. Войдя, обнаруживаю и там странность. Не сразу понимаю, что меня настораживает. Вроде всё, как обычно. Кровать, шкаф, стол. Только… Слишком чисто как-то, как будто чего-то не хватает.

– Мм, Стас, ты извини. Я тут прибралась у тебя немного, помыла, – оправдывается Риткина мама, проследовавшая почему-то за мной. – И ещё мы хотим ремонт здесь сделать, обои переклеить, ты не против?

Не против?! А против чего я должен быть? Неужели против того, что у меня больше нет дома? Какая глупость!

– Нет, – без эмоций отвечаю я, выдвигая один за одним все ящики письменного стола.
 
Стол старый, поэтому выдвигаются плохо. Шаркают и гремят, и раздражают ещё больше. Наконец, достаю устройство – оно, конечно же, лежало в самом низу, – ставлю телефон и, не глядя на Риткину маму, подхожу к шифоньеру.

В нём нахожу большую спортивную сумку, в которой когда-то носил экипировку для бокса, и начинаю складывать туда оставшиеся шмотки. Не знаю, где я буду жить, если меня попрут из общаги, но точно не здесь. Спасибо, папа.

– Кстати, постирала твои джинсы и остальное, на балконе всё висит сохнет.

Какая забота! Сейчас расшибу лоб в поклоне.

– Спасибо.

Опять перешёптывание за спиной, и голос отца:

– Ты голодный, или может здесь поговорим?

И папка садится на стул. Долго наблюдает, как я пакую вещи. Молча.

– Сын, не дури, – заговаривает он спустя вечность. – Куда ты собрался? Тебя же никто не гонит.

А я не могу выдавить ни звука. Пытаюсь справиться с накатившими чувствами. Жалость к себе последнее дело, знаю, но обида сейчас сильнее. Она росла с каждой секундой, раздувалась, как воздушный шар, и теперь, кажется, вот-вот лопнет, и меня разорвёт на части.

– Ты хотел поговорить о чём-то? – не дождавшись ответа, спрашивает он.

Да. Хотел. Но разве всё это теперь имеет значение? Как я могу поговорить с тобой о маме, если ты сам поступаешь так же? Ты предаёшь меня, папа, предаёшь, как она тогда.

– Стас, если ты так и будешь молчать…
– Да к чёрту! – срываюсь я.

Успеваю вскочить и ринуться к выходу, но он останавливает меня единственной фразой:
– Успокойся, сын, не истери, не по-мужски. 

Непривычно резкая интонация заставляет тут же подчиниться, и я замираю как вкопанный. В шаге от двери. Папка закрыл её, чтобы нам не мешали.

Стою как дурак – не знаю, что делать. Меня реально трясёт от злости. Хочется вылить всё, что накопилось, выговориться немедленно, или просто заорать… но слова застревают в горле.

Глубокий вздох. Глоток через силу. Упёршись ладонью в косяк, я опускаю голову и остаюсь на месте.

А он говорит. Говорит именно то, что необходимо. И речь его, пробиваясь сквозь броню застывших слёз, вливается прямиком мне в душу.

– Послушай, сын, запомни: ты самый важный для меня человек, самый родной. Никто и никогда мне тебя не заменит… 

Ощущаю, что он подходит ближе. Это заставляет обернуться и, наконец, поднять на него взгляд.

– И что бы там ни происходило, ты всегда можешь доверять мне… Всегда. Запомни. Я никогда не предам, знай это!.. 

Я вижу его глаза – такие спокойные, добрые, с сеточкой мелких лучиков в уголках, такие тёплые… но потухшие – и вспоминаю горящий взор, улыбку тогда, за столом, когда он сообщил мне самую радостную для себя новость. А он ведь прав, я действительно эгоист, всё тот же максималист-подросток, не видящий других красок, кроме чёрной и белой. Он посвятил мне почти всю свою жизнь, а я до сих пор не могу отпустить его, дать ему возможность быть счастливым!..

– Прости, пап, – шепчу я, вновь глядя в пол. – Не знаю, что со мной, сам не понимаю. Я качусь в какую-то пропасть… Не могу тебе объяснить… 
– Брось, Стас, мир не сговорился против тебя. Ты сам зациклился на своих обидах и не можешь идти дальше. Но и избавиться от них способен только ты, сам. Понимаешь?

Не смотрю на него. Такое ощущение, что он видит меня насквозь. Читает мысли, точно по бумаге. Неужели у меня на лбу написано то, что я на кого-то обижен?
 
– Откуда ты знаешь, пап? –  я снова поднимаю глаза. 
– Ты же мой сын, Стас, я тебя чувствую, – говорит папка со светлой полуулыбкой на лице.

И в одном замершем мгновении я успеваю посидеть у него на плечах под залпы праздничных салютов и порулить, на коленях, в нашей старенькой "Ниве". Запустить в ручей кораблик и пробежаться босиком по траве, напару, в красном свете закатного солнца… И даже полазить в настоящей пожарной машине…

 – Прости, – едва слышно повторяю я, наконец сжимая его, такого родного и близкого, в своих объятиях.

Я чувствую, как бьётся его сердце. Этот мерный стук вновь отбрасывает меня на много лет назад. Туда, где я лежал у него на груди, и в мою несмышлёную голову приходила мысль о том, что будет, если его не станет. Я боялся этой мысли и беззвучно плакал, прижимаясь сильнее к тому, кто был для меня всем – богом, вселенной, космосом, к тому, без кого просто не могло быть меня, к моему единственному и любимому папке.

И теперь мной заново овладевает тоска, такая же страшная, или даже ещё страшнее. Мне на миг кажется, что это последний раз, когда мы так близки, но я гоню от себя тревожные мысли и лишь крепче обнимаю его.

А потом происходит самый важный для меня разговор. Разговор, на который я так долго не мог решиться. 

– Па, это правда, что ты не любил маму?
 
Мы стоим у окна и пялимся на бурлящую за стеклом стройку.

– Правда, сын. Мы поженились не по любви, а, как говорится, по залету. Я всегда любил Вику. Еще со школы. 

Железобетонная панель медленно поднимается к небу. Всё выше, выше, выше…
– Тогда почему ты ждал все эти годы? 

Мой голос звучит глухо, звуки улицы почти забивают его.

– Всё не так просто, – рассказывает отец. – После смерти мужа она долго не подпускала мужчин близко. Она отвергла меня, и я отступился…

Перед глазами мелькают рыжие пятна. Это яркие каски рабочих на грязном фоне декабрьской оттепели. 

– Знаешь, что… Никогда нельзя отступаться от настоящей любви, за неё нужно бороться, и бороться до конца… Я очень удивился, увидев её на твоих проводах в компании моего… одного моего товарища. Ну, там дальше такое понеслось… так закрутилось всё, в общем мы с ней… ну, ты понял. 
– Честно говоря, па, ничего я не понял.

Кидаю короткий взгляд – он хмурится. Похоже, в его планы на сегодня исповедь не входит.

– Всё, сын, ни к чему тебе это знать. Постарайся понять и простить. Все мы ошибаемся, потому что не ангелы, сынок… Мы не ангелы.

Точно, не входит… На какое-то время мы замолкаем. Мысль об ангелах вытягивает из памяти до боли знакомые образы. Милая девушка с длинными светлыми волосами и золотистым мерцанием кожи. Как бы мне хотелось встретиться с ней по эту сторону правды! Ведь у правды как минимум две стороны… Или нет? Я внутренне вызываю в себе то странное чувство, что помогает без слов оторваться от земли в Стране Грёз. Но за моей спиной не расправляются крылья. Здесь их нет. Ты прав, папа, мы всего лишь люди.

Оставив попытки разобраться в одном вопросе, я решительно перехожу к следующему:

– Па, получается, вы скоро четыре года вместе, и ты все это время от меня скрывал? И Виктория Борисовна молчала… Я теперь понимаю, почему она так тепло ко мне относилась... 
– Стас, подожди, Стас… – пытается вставить отец.
– …Интересно, когда Рита об этом узнала? Тоже предательница!
– Почему ты всё так воспринимаешь? – он разворачивает меня за плечо, лицом к лицу. – Никто тебя не предавал, не будь ты нытиком!.. 

Похоже, я прилично его нервирую.
 
– …Во-первых, два года ты был в армии, не думаю, что тебя бы это тогда волновало. Мы поначалу ждали, когда ты вернешься – нам же надо было знать, как у вас с Маргаритой сложится. А когда вернулся, у нас самих неразбериха началась. Разошлись, как в море корабли. Потом опять вроде помирились. Рита об этом узнала не так давно, вы уже учиться уехали с ней.

Я вижу, что папке нелегко даются откровения, но всё равно продолжаю допрос.

– Почему вы тогда столько жили без любви с мамой?
– Ну… потому что воспитаны так были. Раньше было сложнее с этим. И ради тебя, я не мог тебя оставить… Она тоже.

Он вновь отворачивается к окну. Но у меня ещё куча вопросов. Острых, как лезвие бритвы. С обеих сторон. 

– А почему же потом смогла, а, пап?

 Вот оно, тонкое, я его чувствую. А ты?..

Но папка спокоен, будто ждал. Даже не шелохнулся. И это к лучшему. Помолчав, он отвечает со вздохом.

– Не суди, сын, да не судим будешь.  Ушла, потому что стало невыносимо. 

Я всё ещё смотрю на него сбоку.

– Ты догадывался, что она тебе изменяет?
– Я знал, – твёрдо отвечает он.

Тянется ещё одна пауза. 

– Ты поэтому пил?

Прости, пап, за пытку, но теперь мне необходимо знать всё.

Он вновь тяжело вздыхает.

– Нет, пил я потому, что понял, какую ошибку мы совершили. Мы зачали ребенка без любви. Я любил другую, она другого, но больше всего мне было обидно за тебя.. 

Он опять поворачивается и, взяв меня за плечи, произносит ещё убедительней:

– Послушай, сын. Я хочу сказать тебе одну важную вещь. Я сам понял её с годами, и хочу, чтобы понял ты. Возможно, мои слова покажутся жестокими, но если ты осознаешь и примешь их, то тебе станет легче. Гораздо легче... Запомни: в этой жизни никто никому не должен. Никто. Никому.  

Я больше не вижу стройку, не слышу тарахтения машин. Вместо них – лишь ледяной взгляд матери и оглушительный грохот железной двери. Никто не должен? Как это так?

– Но… разве родители не должны любить своих детей? – выдавливаю я наконец.
– Нет. Если тебе будет легче – это ты пришёл в этот мир, ты выбрал нас с мамой, – отвечает он.
– Нет, я не понимаю… Ты же всегда был со мной рядом, а она…
– Сын, раз и навсегда прекрати себя жалеть, – строго произносит папка. – Жалость к себе – незрелое чувство, оно тянет тебя вниз. Я заботился о тебе потому, что сам хотел этого.
– А она нет? Значит, она никогда меня не любила?!

Вот оно, последнее. Кажется, кровопускание полезно…

– Она не должна, – ответ отца напоминает какой-то несвязный бред. – Никто никому не должен. Просто прими это. Как аксиому. Над этим не нужно размышлять, с этим не нужно спорить. Если хочешь – повторяй как мантру, внуши себе это…

Под ногами хлюпает жижа. Промозглый ветер, как изощрённый садюга, настойчиво бьёт по лицу. Темно. Я не замечаю дороги до станции, завязнув в трясине бесконечных раздумий.

Странно. Кажется всё, что говорил отец, я знал и раньше. Всё зависит от нас самих и всё происходящее с нами – лишь следствие собственного выбора. Не важно, в этом воплощении или до… Но почему же так легко мыслить абстрактно, но так трудно принять что-то для себя, смириться и применить знание к своей, а не к чужой, жизни? «Легко давать советы другим, но не себе» - крутится в голове строка какой-то надоедливой песни. Почему? Возможно, всему мешает жалость к себе? Это как очень сильный наркотик. Нам подсознательно нравится это делать. Нас обижают или мы себя истязаем, но это даёт нам повод себя пожалеть. Некоторые так подсаживаются, что всю жизнь свою разваливают сами, лишь бы получить очередную «дозу». И слезть с иглы нелегко. «Никто никому не должен» – а если это и есть универсальная формула, антидот, способный излечить от зависимости?

Нет. Прости пап, но я не могу. Я не ребёнок, и просто не способен принять на веру то, чего не понимаю. А я не понимаю, как мать может не любить своё дитя. Она же родила меня, пусть это было не спланировано, но она же носила меня под сердцем! Если у неё вообще есть сердце…

Сегодня меня окунули в ледяную купель – купель моего обновления. И я захлебнулся в ней, поверженный своим главным врагом – обидой. Я нашёл в себе силы взглянуть ей в глаза, но на то, чтобы с ней справиться, сил не осталось.



Ирина Незабуду

Отредактировано: 05.07.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги