Усадьба

Размер шрифта: - +

Глава VII

…Свое детство я помню отчетливо, слово сценки из него происходили вчера. Я держусь за эти воспоминания, потому что это все, что у меня осталось.

Я родилась в 1865 году, в Париже, в годы, когда Вторая Империя[1] переживала худшие свои времена. Моя мама, Софи Клермон, урожденная, как твердят все вокруг, Софья Тальянова, с пеленок пыталась учить меня русскому языку. По словам Платона Алексеевича и Ольги Александровны это неопровержимое доказательство ее истинного происхождения, а мне же в этом видится лишь намек на то, что мама пыталась подстраховаться на тот случай, если нам пришлось бы покинуть Францию: Вторая Империя, как я уже говорила, была крайне ослаблена в тот период, зато Российская Империя была и остается сильным и стабильным государством, с которым не может не считаться мир, и где всегда можно найти приют в случае чего. Хотя я не исключаю, что у мамы могли быть и другие причины обучать меня русскому языку и традициям.

Впрочем, этот сложнейший язык мне так и не дался.

Батюшка – Габриэль Клермон – работал в департаменте транспорта, и по долгу службы ему приходилось очень много ездить по Европе. Соответственно, и нам с мамой тоже. Родители очень любили друг друга, в этой атмосфере любви, взаимного уважения и искренности я и росла. Оттого тяжелее мне было все потерять.

Быть может, именно потому я в свои восемнадцать все еще ни в кого не влюблена, что ищу мужчину, который так же будет смотреть на меня, как отец смотрел на маму. Пока что ни одного такого мне не встречалось. Это притом, что большинство моих подруг тайком влюблены – кто в своих кузенов, кто в друзей детства, кто и вовсе в тех редких мужчин, которых нам, институткам, удается увидеть. Даже Натали: сперва она романтизировала образ одного своего детского друга, князя Миши, как она его звала; потом была влюблена в нашего учителя истории, но, право, он так статен и хорош собою, что в него влюблена добрая половина моих подруг и даже молодых учительниц. Потом был брат Китти Явлонской, что навещал нас на Рождество – если я ничего не упустила, то он занимал мысли Натали и по сей день…

Разумеется, эти «влюбленности» были детскими увлечениями, выражавшимся лишь в писании романтических стихов да невинных перешептываниях с подругами. Ничего предосудительного я в этом не видела, хотя не рассказала бы о них отцу Натали даже под пытками.

* * *

Тот страшный вечер, когда отцу принесли письмо, я помню до сих пор в мельчайших деталях.

—  Что теперь будет?! Надобно ехать немедленно! – Маменька сжимала виски и металась по комнате.

Я в это время должна была уже спать, но, разбуженная приходом посыльного, стояла подле приоткрытой двери в гостиную и слушала. Мне было девять.

—  Собирай в дорогу Лиди, мы уезжаем, — сказал отец, и я, поняв, что сейчас за мной придут, опрометью бросилась в детскую. Залезла под одеяло и сделала вид, что давно сплю.

Маменька, одевая меня, не скрывала волнения. Мы взяли только самые необходимые вещи, почти налегке бежали несколько кварталов пешком, не беря кареты. Мне было холодно, страшно, и я ужасно устала бежать, едва поспевая за взрослыми, но не хныкала, понимая, что случилось нечто очень серьезное.

Лишь через полчаса быстрой ходьбы отец остановил экипаж. Потом, через несколько кварталов, мы вышли и сели в другой. И сменили, таким образом, еще три или четыре кареты.

В последней карете мы пробыли очень долго: я уснула, прижавшись к маме и чувствуя ее ласковые руки в своих волосах. Помню, что уже рассвело, когда меня разбудил шепот отца:

—  Нет, Софи, ты должна ехать с ней, мы не можем так рисковать.

—  Ни за что не брошу тебя! – твердо ответила мама.

Мне стало необыкновенно страшно – как оказалось, это был не дурной сон, и ничего не кончилось.

—  Мама… — позвала я.

—  Я здесь, моя хорошая, — отвлеклась она от беседы с отцом и провела рукой по моим волосам.

—  Идите, идите быстрее! – заторопил нас отец и буквально вытолкал из кареты.

Я только помню, как он дотронулся на прощание до моего лица и, помню, сколько тоски было тогда в его глазах.

Потом мы с мамой, держась за руки, пробежали несколько метров по размытой дороге до другой кареты. Едва забрались внутрь, она тронулась.

—  Это m-lle Трюшон, — сдержанно представила мне мама молодую, но очень некрасивую и строгую женщину. – Она позаботится о тебе, дорогая.

Мама беззвучно плакала – она то льнула ко мне, то оглядывалась через стекло на уезжающую в противоположном направлении карету, где остался папа. Я крепко держала ее за руки, потому что понимала, что она хочет сделать. Понимала и вся дрожала от неизвестности и страха.

Наконец, она не выдержала:

—  Нет! – закричала моя мама кучеру. – Стойте, я хочу сойти!

Кучер не останавливал, но мама, открыв дверцу, на ходу выпрыгнула из кареты. Путаясь в юбках и несколько раз падая, она подымалась и вновь бежала за отцом. Та, другая карета, все же остановилась, папа выскочил и заключил мою маму в объятья.



Анастасия Логинова

Отредактировано: 27.10.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться