Усадьба

Размер шрифта: - +

Глава XXXIII

Было уже за полночь, когда я, едва забывшись тревожным сном, проснулась из-за шума в коридоре – кто-то громко разговаривал, рыдала Ильицкая и, кажется, я различала голос ее сына. Я тотчас вскочила на ноги, понимая, что снова что-то случилось, и едва успела набросить поверх сорочки шаль, чтобы выглянуть за дверь.

Так и есть, в коридоре вдоль стен стояли полицейские урядники и увещевали домочадцев, чтобы те оставались у себя – не спал, кажется, весь дом. Голоса же доносились из дальнего конца коридора – оттуда, где была спальня Ильицкого – там горел свет и говорили на повышенных тонах. Однако не успела я сделать и шагу за дверь, как возле меня возник Кошкин:

—  Лидия Гавриловна, ступайте спать, вам нечего здесь делать! – совершенно неделикатно он пытался втолкнуть меня обратно в комнату.

—  Уберите руки!

То ли от негодования, то ли от волнения у меня взялись откуда-то силы, и я толкнула Кошкина – да так, что, что он отшатнулся к противоположной стене, а после, пока полицейский меня все же не задержал, я бросилась бежать на голоса.

Там, в другом конце коридора, было больше света. Дверь в комнату Ильицкого оказалась раскрытой настежь, а внутри шныряли полицейские и учиняли самый настоящий обыск. Сам Евгений сидел в углу и вяло огрызался на какой-то вопрос Севастьянова, еще не замечая меня.

—  Что… что здесь происходит? – вырвалось у меня от отчаяния, потому что я догадывалась, что за обыском неминуемо последует арест. – Вы же хотели прежде допросить цыгана, вы не имеете права вот так просто…

Я произнесла все это скороговоркой и лишь после поняла, что выдала Кошкина – про цыгана я, как и все остальные, не должна была бы знать.

Севастьянов же, прекратив разговор с Ильицким, внимательно на меня посмотрел, разумеется, заметил мою оплошность и сделал выводы.

—  Мы не смогли допросить цыгана, Лидия Гавриловна, - отозвался тот на удивление спокойно и даже сделал знак Кошкину не трогать меня. Севастьянов поднялся с кресла и медленно, продолжая со вниманием смотреть мне в глаза, подошел ближе. – А знаете почему? Потому что его нашли мертвым в погребе дома его сожительницы, в Масловке. Ножом со спины закололи, знаете ли.

Я невольно ахнула и отшатнулась от него.

—  Ну, не при дамах хотя бы! – поморщился Ильицкий в адрес Севастьянова. – Даже мне от этих подробностей не по себе…

—  Прошу прощения, Лидия Гавриловна, - пристав не к месту улыбнулся. – Но согласитесь, что совпадение забавное: только цыган и мог подтвердить ваше алиби, Евгений Иванович. Или опровергнуть. А его так не вовремя убили. Или наоборот вовремя?.. – въедливо уточнил он.

Но тут он отвлекся, потому что один из урядников, проводивших обыск, воскликнул вдруг с воодушевлением:

—  Пал Палыч! Мы нашли! Мы нашли…

Он бросился к начальнику, подобострастно показывая ему некий очень мелкий предмет, извлеченный, кажется, из кармана сюртука Ильицкого, что висел на стуле. Желая рассмотреть предмет, я сделал шаг вглубь комнаты и остановилась у письменного стола.

Это было золотое украшение – громоздкий перстень без камня, но с вензелем в виде буквы «М», насколько я сумела разглядеть.

Поняв, что это означает, я вновь вскинула испуганный взгляд на Ильицкого – как этот перстень оказался в его вещах? Почему? Его подкинули ему, не иначе…

—  Вот, Лидия Гавриловна, полюбуйтесь, - Севастьянов, взяв перстень двумя пальцами, показал его мне, давая убедиться, что на нем действительно выгравирована буква «М». – Друзья и приятели цыгана Гришки говорят, что у того из всех ценностей был один-единственный перстенек с буквой «М», а после Гришкиной смерти он, видите ли, пропал. Я-то подумал, что спер кто-то из его же дружков – обычное дело – а потом, думаю, дай-ка у Евгения Иваныча спрошу. Вдруг, что знает? И очень, скажу я вам, некрасиво получилось, когда Евгений Иванович сперва отрицал, что перстень этот трогал, а потом его нашли в его же вещичках… Может, теперь хотите что-то сказать, господин Ильицкий?

Я отметила, что особенно удивленным Евгений не выглядел – скорее, ему было досадно. Вот и сейчас он, нахмурившись и почти через силу, произнес:

—  Выкупил я этот перстень у Гришки. Неужели ты, любезный, думаешь, что стал бы я руки марать из-за этой побрякушки?

Смотреть на меня Ильицкий старательно избегал.

—  Выкупили, Евгений Иванович, или хотели выкупить, да Гришка не отдал? – Севастьянов снова улыбнулся, будто подловил его. – Думается мне, что все же второе.

—  Да мне… - Евгений поднял на меня короткий взгляд и проглотил последнее слово, а вместо этого сказал: - мне все равно, что ты думал. Любезный. Сомневаюсь, что тебе вообще есть чем думать.

Я все это время без выражения смотрела на Ильицкого. Он продолжал топить себя, но, право, для меня было очевидным, что вне зависимости от того, насколько экспрессивными и обидными будут его слова в адрес Севастьянова, его выведут отсюда в наручниках. По-видимому, это понимал и он сам. Мне хотелось только одного, чтобы он просто посмотрел на меня. И, спустя еще минуту, когда Севастьянов уже распорядился увести Ильицкого в казенную карету для доставки в Псков, я этого все же дождалась. Только не было в его глазах ни нежности, на которую так рассчитывала, ни попытки хоть что-то объяснить мне.



Анастасия Логинова

Отредактировано: 27.10.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться