Усадьба

Размер шрифта: - +

Глава XXXV

Покинув полицейское управление, я пешком плелась к зданию почты, где, надеюсь, меня еще ждал Никифор. Пришлось признать, что съездила я в полицию напрасно: относительно убийства Лизаветы я не выяснила ничего нового. Даже о том, что Григорий что-то знал, немудрено было догадаться и без Ильицкого. Но – Евгений прав – раз цыган рассчитывал, что ему заплатят, причем заплатят хорошо, то убийца Лизаветы без сомнения человек состоятельный. Князь Орлов? Сомневаюсь, что полицейские особенно рьяно следили за домом ночью – наверняка при желании можно было и уехать тайком.

Однако я дала себе слово, что не буду делать скоропалительных выводов – нужно дождаться приезда Платона Алексеевича. Он во всем разберется, я уверена.

Никифор все еще ждал меня и, поворчав, где я столько времени пропадала, спросил, едем ли мы теперь в усадьбу. Мне ехать не хотелось. Я знала, что необходимо чем-то занять свои мысли, а в усадьбе я только и буду думать об Ильицком и Лизавете – терзаться снова и снова.

—  Никифор, вы знаете ли, где здесь Губернаторская улица? – спросила я поскорее, пока не передумала.

—  А отчего же не знать? Главная улица во Пскове как-никак.

—  Дело в том… - помедлила я, - что барыня Людмила Петровна просила меня заехать к ювелиру и забрать ее заказ, а фамилию ювелира я забыла. Вы ведь возили барыню туда – не помните ли адреса?

—  А отчего ж не помнить? – все так же бесстрастно отозвался кучер. – Туда, что ли, едем?

—  Едем, - уже решительнее сказала я.

Псков был городом небольшим, но древним – впервые упоминался, насколько я помнила из курса истории, еще в летописях 903 года и назывался в них «Плесков град». До восемнадцатого века город был важнейшей крепостью на западной границе Российской Империи, но с основанием Петербурга, конечно, утратил былое значение, хотя его башни и крепости сохранились в почти первозданном виде.

Двуколка, скрипя, неспешно катилась по мостовой, а я не без интереса разглядывала деревянные строения. Псков почти полностью был деревянным – после видов отстроенного в камне Петербурга мне это было в диковинку. Я разглядывала этот город и невольно думала о том, что, возможно, это и есть моя родина, что я родилась в этих местах. Что, если Самарина действительно моя настоящая мать?.. Сейчас мне эта версия не казалась такой уж безумной: судя по ее портрету, мы даже несколько похожи. Конечно, по тому изображению трудно судить о ее внешности, но что, если кто-то, кто знал Самарину, взглянет на меня – и сразу поймет, что я ее дочь? Мне даже думать было об этом страшно, потому что то, что знала я о Самариной, убеждало меня, что она была плохим человеком. Злым, жестоким, эгоистичным. Убить себя, бросая сиротой своего ребенка, чтобы только испортить настроение новым хозяевам усадьбы – кем же нужно быть, чтобы устроить такое…

Дом, возле которого остановил Никифор, тоже был деревянным, но довольно крепким. Двухэтажное строение с кустами шиповника вдоль фасада и высокими чисто отмытыми окнами. Парадное крыльцо выходило прямо на улицу, а возле двери сразу привлекала внимание броская медная табличка, гласившая, что здесь находится лавка ювелирных дел мастера Йохана Карловича Лайне, а рядом – тяжелое бронзовое кольцо, которым я, недолго думая, постучала в дверь.

Мне довольно скоро открыла горничная в простом сером платье с чистым передником и, сделав книксен, пропустила в приемную:

—  Господин Лайне сейчас очень занят, - тоненьким приятным голосом сказала она, - он сможет принять вас, только если вам назначали время…

Она смотрела на меня, ожидая, что я назову свое имя, и она могла бы сверить его с расписанием ювелира.

—  Мне не назначали… - признала я с извиняющейся улыбкой и, понимая, что сейчас девушка попросит меня зайти позже, поспешила продолжить: - я очень прошу вас – просто покажите господину Лайне эту брошь, - я подала ей украшение, - если он не узнает ее или не захочет сам увидеться с ее хозяйкой, я тотчас уйду.

Поколебавшись мгновение, горничная взяла брошку и кивнула:

—  Обождите в гостиной, - она открыла передо мной дверь, а сама прошла дальше, вглубь дома. 

Гостиная, где меня оставили в одиночестве, было небольшой и очень темной – свет давали лишь несколько свечей в бронзовых канделябрах. Казалась она странной и неуютной, и в стиле ее чувствовался разброд. Например, у стены стоял вычурный с позолотой столик, родом, кажется, из Франции времен Людовика XIV, рядом софа в восточном стиле, а напротив одинокий стул эпохи регентства. Но старинных и чрезвычайно любопытный вещиц здесь было множество: мое внимание сразу привлекла полка стеллажа, уставленная шкатулками разной величины и материалов – здесь были и серебряные, инкрустированные камнями, и резные, красного дерева, и бисерные, и даже целиком выточенные из камня. Нагнувшись к одной, я чуть приподняла крышку и, прищурившись, сумела разглядеть клеймо. Действительно, такое точно, как на маминой брошке – Евгений был прав.

—  Они великолепны, правда? - услышала я от дверей голос и, вздрогнув, живо перевела взгляд.

На пороге комнаты стоял невысокий худой мужчина лет пятидесяти – седовласый, в темном суконном фартуке и с пенсне на носу.  Он говорил с сильным акцентом, благодаря которому я окончательно убедилась, что передо мною финн.



Анастасия Логинова

Отредактировано: 27.10.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться