Усадьба

Размер шрифта: - +

Глава XXXVIII

Я очень сомневалась, что в данной ситуации русская поговорка «утро вечера мудренее» уместна, но не знала, что еще делать – руки опускались от отчаяния. Платон Алексеевич и остальные полицейские уехали той же ночью, увезя с собой и Ильицкого, а я без сил брела в свою комнату. Остановилась у двери и замерла, глядя на соседнюю дверь – там была комната Лизаветы, пустующая и одинокая сейчас. Не знаю, чего я ждала и зачем сделала это, но я прошла дальше и тронула ручку ее двери – оказалась, что не заперто, и я вошла внутрь.

В комнате было совершенно темно – даже лунный свет не проступал сквозь плотные портьеры, но я и не хотела ничего видеть. В голове не было ни одной мысли, и я просто стояла, опершись спиной о дверь, пока глаза не начали привыкать к темноте. Потом так же без цели прошла вперед и села к гадальному столику – на то самое место, где сидела оба раза, разговаривая с Лизаветой.

На столе точно так же, как я видела их в последний раз, были разложены карты, а поверх всех – «Le morte». Опять «Le morte». Право, слишком часто эта карта выпадала в ее раскладах, чтобы быть простым совпадением – я даже задумалась в тот момент: вдруг действительно существуют более тонкие материи, чем я привыкла думать? Что, если Лизавета знала и понимала чуть больше, чем другие...

Занятая этими мыслями я разглядела на столе коробок спичек и зажгла свечу, а потом долго глядела, как оранжевые отблески пламени причудливо играют на матовых картах.

Не знаю, сколько я сидела так, глядя на огонек свечи – сознание то покидало меня, то, напротив, оживало. Но в какой-то момент я словно очнулась и поняла вдруг, что я уже не в будуаре Лизаветы, а другой комнате – той самой, из моего детства, из моих кошмаров. В комнате с ослепительно белыми обоями, зарешеченными окнами и куклами в пышных платьях, которые смотрели на меня злыми фарфоровыми лицами и насмехались. Я, будучи полностью уверенной, что это реальность, а не сон, ощущала себя, однако, взрослой, но страх неизвестности и полное отчаяние настолько владели мною, что я всхлипывала и готова была разрыдаться, словно ребенок. Первым делом я бросилась к двери – заперто, как и всегда, потом к окну, от которого в ужасе отшатнулось, потому как под ним была бездонная пропасть, после – снова к двери, и здесь, разрыдавшись все же, трясла в истерике ручку до тех пор, пока дверь не открылась с легким щелчком. Такого не было раньше никогда, потому я испугалась еще более…

Дверь кто-то открыл снаружи, и та со скрипом уплыла, а черный туман из коридора в считанные секунды заполнил все помещение комнаты,  поглощая в эту тьму и меня. И в этот момент в густой темноте я сумела различить слишком знакомую фигуру дамы в белом плаще с капюшоном, которая смотрела на меня пронизывающим взглядом голубых глаз и улыбалась. Я узнала эти глаза. Не могла не узнать – слишком долго я вглядывалась в портрет Самариной, чтобы не узнать.

Однако сейчас передо мной стояла Лизавета – смотрела на меня и улыбалась. Улыбалась вовсе не по-доброму – она насмехалась надо мной, как и те фарфоровые куклы, но улыбка ее говорила, что знает что-то и, быть может, со мною этими знаниями поделится. Она манила за собой и увлекала – и я пошла.

Но шла я уже не по коридору, а по заброшенному парку, торопясь и боясь не поспеть за Лизаветой, будто оттого, куда она меня приведет, и впрямь зависела едва ли не моя жизнь. Только вывела она меня не к избушке, а всего лишь к столовой – той, что в особняке Эйвазовых – а после исчезла во вспышке яркого света, который отворил двери и будто втянул меня внутрь.

А я не хотела входить – всем сердцем не хотела, поскольку заранее знала, что там увижу. Как и в тот день, Лизавета и Ильицкий стояли у камина – он целовал ее жадно, страстно, совсем не обращая внимания на меня. А когда все же они меня заметили, то вовсе не принялись оправдываться, а напротив – расхохотались. Надо мной.

—  Глупая маленькая француженка… - отчетливо произнес Ильицкий и с любопытством глядел теперь на меня, будто ожидая, что я стану делать. Лизавета стояла рядом с ним и, опираясь на его плечо, заливисто смеялась.

И вдруг лица их стали расплываться, яркий свет застилал все вокруг, а сон мой таял, словно лед по весне. Я неизбежно возвращалась в свою реальность и будуар Лизаветы – а в голове моей все еще звучал ее смех.

Однако не это меня уже волновало: разгоняя остатки сна, я более всего боялась упустить мысль, которую сон навеял. Порывисто поднявшись на ноги, я скорым шагом направилась в коридор, а после спустилась вниз. Распахнула двери в столовую, где слуги уже накрывали завтрак, и – теперь воочию увидев этот камин и вспомнив, как эти двое стояли и целовались, я полностью убедилась, насколько я глупа и невнимательна. Это не Ильицкий провожал ее в ту ночь. Тот мужчина был почти на голову выше Лизаветы, а с Ильицким она почти одного роста – я не обращала внимания прежде, но когда они стояли рядом возле камина, это было особенно хорошо заметно!

Итак, это был не Ильицкий! – билась радостная мысль в моей голове,  – я все же нашла, я сумею это доказать теперь! Это был кто-то гораздо выше его, или же… - я снова поникла, понимая, что мужчина, которому Лизавета доходила бы до плеча, должен быть ростом под два метра… в поместье, кажется, таких здоровяков вовсе не было. Гораздо логичнее предположить, что… что я ошиблась во всем и полностью, и той ночью я видела вовсе не Лизавету. Я же не видела ее лица – было слишком темно, я узнала ее лишь по плащу. А о плаще знала еще как минимум одна девушка невысокого роста…



Анастасия Логинова

Отредактировано: 27.10.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться