Блаженная барыня

Блаженная барыня

Животное, по природе своей слабое и болезненное.
Ф. Галиани


День, когда вам не будет везти, начинается с вечера. Утром вы просыпаетесь с чувством, что сегодня не наступило, вчера не закончилось, вы не выспались, у вас слабость, изжога, тошнота, тяжесть в желудке. У вас нет ощущения нового дня, новых возможностей – вот, пожалуй, главное открытие утра. Понятно, что оно вас не радует.
Потом вы начинаете ощущать массу мелких, но очень чувствительных пинков и тычков от судьбы. Количество их стремительно нарастает, а вы стремительно теряете к ним иммунитет. Вы перестаёте быть довольным собою, оттого всё, абсолютно всё причиняет вам боль и страдание. Люди вокруг превращаются в подонков и хамов (или ваша энергетика начинает притягивать подобных людей пачками?). Они устремляются на вас, как толпы зомби на героев фильма ужасов.
Вкус настоящей неудачи невозможно запить, заесть или засмотреть. Вы заснёте с ним, зная, что завтра не наступит, а сегодня не закончится.
Если вы – особа женского полу, сентиментального и ранимого, есть ещё одна примета Настоящего Неудачного дня: как бы вам ни хотелось поплакать, вы не сможете выдавить из себя больше пары слезинок.

Светофор мигнул. «Заканчивается переход. Заканчивается переход». Девушка, записывавшая эту фразу для уличных светофоров, словно злорадствовала в тот день: наверное, представляла, как кто-то вынужден будет, опаздывая на работу, стоять у зебры и провожать взглядом уходящий транспорт.
Но, может быть, она была не девушка, а пятидесятилетняя тётка? Злорадство ощущалось отчётливо, и это злорадство было обращено к ней, Ульяне Чижовой. Однозначно к ней.
Ульяна Чижова стоически шмыгнула носом и замерла у бордюра. Впереди зажёгся, словно символ её Настоящего Неудачного дня, тревожный и холодный красный свет.

***
Годовщина смерти Маши. Отец Василий служил сегодня. Бедный старик! Он венчал нас, и он же и отпевал ея. Голос его дребезжал, я, кажется, ничего не слышал из Святаго Писания, а только сей дрожащий, слабый и горестный звук.
Сегодня холодно и сыро, повсюду сопревшая от дождей листва – желто-бурая, скользкая. Но могилка Маши всегда прибрана, и подле нея уютнее, чем в натопленном кабинете.
Порою я паче обычнаго ненавижу себя: я ощущаю тепло пламени, слышу щелкание дров в камине, ем горячую и сытную аглаину стряпню, мягко сплю, читаю книги… Ничего не сделав, ничем не заслужив сего блага – жизни. А Машенька – там, в холоде земли, в сырости, среди корней… Нет, нет, тело там, не она… Она – на небесах, среди ангелов. Маша, молись же за меня! Молись за меня, чтобы я скорее покинул постылый свет и смог хоть на мгновение увидеть тебя живой. А там – пусть Бог рассудит. Рапорт мой подан давно, но не ведомо, когда прибудет ответ.

***
Капка вошла в возраст, стала большая, дебелая. Ходит перед Степаном и прочими мужиками, точно сытая кошка – только что не трется о ноги. Не хочу, чтобы она долее была подле Павлуши, но и он слишком мал, чтобы найти ему дядьку или нанять учителя из города. Степан занят моими делами, да и нет у него охоты к детям, ему самому гулять охота. Опять же, деньги, чужой человек в доме, нестерпимыя обязанности говорить бессмыслицу, проявлять фальшивую заботу, дабы не сочли дурно воспитанным, – и знать, что все сказанное перескажут любопытствующим соседям…
Павлуша не похож на Машу, ребенок ничего не взял от нея… Ничего, кроме жизни.

***
У Аглаи появилась новая забота. Вечером во дворе я видел ея. Сия забота есть молодая женщина: довольно высокая, миловидная и – странная. Аглая сказала, блаженная. Два дня тому моя кухарка, ходивши к куме в Подлесное, встретила ея в поле – полуодетую, босую и простоволосую. Аглая любит привечать сирых, но я запретил пускать юродивую в дом, и кухарка поместила ея в старый флигель. Отмыла, одела в свои и старые капкины вещи, кормит и поит, а вечером вывела погулять на двор.
Как раз сегодня читал я у N-na, что душа способна возвращаться в те места, откуда была призвана, – в иных обликах, видением или во плоти, – что имелись и, паче того, нередки такие случаи. Может быть, то Маша привела к нам на двор блаженную и пытается сказать мне свое «прости»?
Прощение, прощение! Как мне нужно твое прощение, Маша!

***
Наша блаженная, видно, не блаженная, а полоумная. Она, – и то со слов Аглаи пишу, – при кухарке и Капке ни разу не молилась, зато спрашивала, какой нонче год, месяц, день, кто царствует и далеко ли до Санкт-Петербурга. Свою прежнюю жизнь и как ея зовут, она не припомнит, но просила звать себя Ульяною. Когда же Аглая, по дворовому обыкновению, назвала ея Ульяшкою, вдруг разозлилась и совсем по-господски сказала: «Какая я вам Ульяшка?!»
Она зовёт кухарку на «вы» и по отчеству, только Капке говорит «ты», говорит много непонятных слов или же знакомыя слова использует в необычном слуху значении. Того пример, вместо «чорт» говорит «блин», и сие весьма часто, и Аглае немалых усилий стоило уяснить, что сие означает.
Ульяна умеет читать, попросила себе книгу, а когда Аглая дала ей Псалтирь, сказала: «Нет, другую, нормальную». Аглая пришла с тем ко мне. Я подумал, что могли значить сии слова. Normal есть обычный, обыкновенный, привычный предмет. Что, если то – послание от Маши? Маша прежде читала, любила чтение всегда, читала, окромя духовных книг, переводные романы, но я же не мог дать ей какую-либо из любимых машинных книг. Я дал одну, что мы читали до того дня оба и находили забавной, надеюся, что блаженная книгу не изорвет и не измарает. Аглая сказала, что «барыня читает усердно».
Кухарка решила, что Ульяна – мещанка или даже дворянка, потерявшая рассудок через какое-то страшное событие, быть может, похищенная разбойниками или цыганами. Как свидетельство своим домыслам, она приводит ея тягу до книг, холодность до всего церковнаго, до чего крестьяне и юродивые охочи, а также ея руки, которыя не имеют следов крестьянского труда.

***
Никак не распогодится. Ходил на могилу к Маше, по дороге встретил мужиков: Демьяна, Феодора, Ивана и еще одного Ивана, а других по именам уже не помнил, шли оне как раз ко мне, проситься в отхожий промысел. Отпустил, чего неволить, пусть поработают на себя. Маша, Маша, что мне с этим всем делать, коли тебя, жизнь моя, нет?

***
Вчера я был в раздраженном настроении: должно быть, от предчувствия недобраго. Все обычные дела я постарался кончить к обеду, после хотел немного почитать в кабинете, вдруг посреди чтения какой-то звук из-за окна отвлек меня. Я встал и подошел к окну посмотреть, что там. Там была сцена пугающая: на поленнице сидела наша полоумная, а перед ней, вытянув вперед ручки, стоял Павлуша. Ульяна звонко хлопала Павлушу по ладоням и приговаривала какие-то бессмысленные потешки.
Я выскочил на двор, не помня себя, схватил Павлушу на руки…
Блаженная, кажется, испугалась и удивилась. На мгновение она застыла с недоумением во взоре, а потом медленно поднялась, но я уже отворотился от нея и пошел к дому, неся на руках перепуганного Павлушу.
Капка как раз попалась навстречу, входящая на двор с бесстыдным и лукавым лицом – верно, опять любезничала со Степаном. Я был близок тому, чтобы ударить ея довольное, глупое лицо, но при мне был Павлуша, и я только сказал зло: «С..чка! Засеку!»
Капка забормотала: «Простите, барин, простите, барин». Довольство сошло с ея лица, и осталась одна тупая мина, которую девка всегда делает, коли понимает, что от наказания не отвертеться.
«Возьми ребенка в дом и переодень. А ежели гуляешь с ним, так смотри, чтоб ея тут не было; запирай, что ли», – сказал я строго и передал ей на руки Павлушу.
Я не оглянулся посмотреть, что делает блаженная. Но, бросив Капку, я вдруг увидел ея прямо перед собою. Она перегородила мне дорогу к крыльцу и широко развела руки.

– Послушайте, это уж слишком! Вы хоть поняли, что сами-то делаете? Так я вам скажу. Я тут две недели. За две недели вы, похоже, первый раз взяли сына на руки. Первый раз! Сына! Если вы не в курсе, то – того маленького ребёнка, которого нянчат за вас Аглая и Капка. И вы его так взяли, что он, может, заикаться начнёт! Вы видели, с чем он играет? С куриными какашками! Это что – нормально? Он не смеётся, не плачет – это нормально? Да скажите же мне это в лицо: нормально? Послушайте. Мне плевать, кто вы там: дворянин – не дворянин, мне пофиг ваши исторические тараканы. Но достало! Достало, поняли?! Ребёнок есть ребёнок, ему не объяснишь, что у вас депрессия, ему нужны родители, нужна забота, нужно общение… Сейчас и каждый день. Понимаете? Давайте, забейте теперь эту девушку, забейте меня, затравите собаками, медведями… Троекуров, твою мать!..

Выбранив меня не хуже моего покойного дядьки, только в своей известной манере примешивать к обычной речи странные слова, блаженная в досаде ушла со двора. Я остался один на месте баталии.
Вечером, когда стемнело, Аглая пришла узнать, подавать ли ужин. Я спросил, воротилась ли Ульяна. Сказали – нет. Я послал Капку посмотреть, куда она делась. Капка справилась быстро и сказала, что блаженная стоит над обрывом. Опасаясь, как бы не наделала она глупостей, я велел Капке привести ея, а Аглае приказал накрыть на двоих. «На двоих, барин?» – Аглая дважды спросила: верный знак, что кухарка меня осуждает, но да пусть.
Странное дело: я столкнулся с нею так близко, хотя избегал до того любых встреч с блаженною, словно боялся чего-то. Я даже вызвал ея гнев, но гнев бедной женщины теперича не пугал и не злил меня, а пробудил какое-то любопытство сродни жалостливому участию. На свой лад она, все же, хотела добра. Быть может, она не так бедна умом, подумал я, или бывают у нея минуты просветления, и я смогу узнать хотя бы что-то, что поможет сыскать ея родственников. Может, тем заслужу я машино прощение.

***
Ульяна есть загадочный предмет, значение которого я разгадать все еще не могу. Наш ужин был странен. Она определенно знала, как пользоваться столовыми приборами, хотя салфетки держала иначе, да и все движения были у нея грубы противу обычных у дам. Быть может, она состояла при какой-нибудь семье горничною? Во всяком случае, ея манера говорить открыто более подходит крестьянам, а не дамам, и не барышням. Она сказала мне примерно следующее (в точности передать ея манеру говорить у меня не выйдет, лишь так, как я понял ея). Сударь, сегодня я была резка с вами, простите. Но вы напугали и обидели меня своим отношением, хоть и, верно, не имели злого умысла. Но чего вам бояться: дитя я никогда не обижу, тем более сироту, имения не подожгу, денег не возьму, идти мне некуда, поскольку свою прежнюю жизнь, кто я и откуда, я не помню. Вам, кажется, тяжело пережить кончину любезной супруги вашей, про то мне объясняли Аглая и Капка, но зачем вы так холодны с Павлушею?
Ульяна единовременно раздражает и успокаивает меня. Мне как прежде тягостно с чужим человеком, но, по крайней мере, с нею я не стесняю себя светским тоном, могу быть и холодным, и неразговорчивым, она не требует пока от меня любезности и остроумия.
Позволить ей бродить свободно в доме я не могу, дал разрешение приходить и брать у меня книги для чтения и играть во дворе с Павлушею под присмотром Капки. Дал еще материи на платье, из того, что Маша имела про запас.
О ея прошлом я тоже ничего нового не узнал, но, думаю, ежели буду чаще с нею говорить, что-то проступит и откроется.
Маша, правильно ли я поступаю? Близок ли я разгадке твоея воли?

***
Приезжал сегодня Беликов, нежданно свалился, а точнее, завалился к нам с охоты. Пришлось обедать с ним. Не уверен, что он одною своею забавою здесь, а не все обчество заслало его выведать, какова наша жизнь. Люди ищут себе развлечения во всяком событии и паче всякого – на горе других, и слетаются к нему, как мухи к варению. Сие особливо видно в деревне между соседей.
Беликов видел Ульяну, как она учила во дворе Павлушу писать литеры. Прежде, чем я опередил его, он подошел и заговорил с нею. Она что-то отвечала ему.
Все время, пока он сидел у меня, я мучился мыслию, что он подумает о ней и обо мне и что разнесет по соседям. Как вдруг, собираясь восвояси, Беликов сказал: «Сказать правду, брат, наши почитают тебя мизантропом и совсем потерянным после кончины супруги. А ты держишься молодцом, хозяйствуешь, англичанку, вон, сыну выписал. Хорошо, хорошо, и супруга твоя бедная, наверное, теперича была бы рада за тебя».
Я тотчас, как он уехал, сам пошел к Ульяне, узнать, как удалось той сказаться англичанкою, и Беликов в оное поверил.
Ульяна меня к себе не пустила. «Сударь, я не ждала вас, у меня творческия бардак», – сказала она, выходя ко мне и сразу притворивши за собою двери, и я понял так, что у нея не совсем прибрано.
Я стал расспрашивать ея, о чем они говорили с моим соседом. Ульяна стала смеяться и сказала, между прочим, весьма похоже, по-аглицки: «My name is Julia Siskinson. I am a governess of the master's son». «Ты знаешь аглицкий? Откуда?!» – поразился я. «Просто знаю. Наверное, выучила в детстве», – ответствовала мне она и перестала смеяться. – «А французский? Немецкий?» – «Нет, не помню. Сударь, может, мне, в самом деле, стать у вас гувернанткою? Мне бы не помешало жалование и хотя бы два платья для перемены и обувь на зиму».
Она говорила любезно и вполне разумно, я согласился. Зимой никого я не найду для Павлуши, а она как будто любит мальчика и уже не столько кажется странною, а более чудачкой, каковы аглицкие гувернантки вообще. И соседи, ежели появятся тут, не смогут сыскать себе новой сплетни.
Но дело все более запутывается. В самом ли деле она англичанка, изрядно жившая в России? Отсюда могут происходить ея чудачества и странности. Но говорит она по-русски чисто, когда англичанка неизбежно бы выказала свои ошибки и иную манеру произносить русские слова.


***
На Покров, как обычно, был снег, которыя тут же и потаял. Живем мы тихо. Капка благодаря Ульяне выучилась грамоте. Павлуша подрос и перестал дичиться меня. Он также уже знает буквы, причем не обошлось без конфуза. Ульяна не знает иных правил орфографии, не пишет фит, ятей, еров или подменяет их другими, по слуху. Когда я заметил это, пришлось мне самому учить сначала их с Павлушей, а после, верно, Ульяна выучила Капку.
Степан просится у меня погостить к родне в Анисимовку, я велел ему не болтать лишнего в гостях.

Красный горел долго. Всё это время Ульяна старалась не сожалеть об ушедшем автобусе, не бояться утреннего разноса на планёрке – она разглядывала пешеходов, собиравшихся на другой стороне улицы.
Вот женщина в синем пиджаке, толстая, большеглазая, с двойным подбородком: верхним – напористым и дерзким, нижним – маленьким и мягким. Губы у неё накрашены яркой помадой, такой малиновой, что аж с синью.
Вот девушка в модном белом плащике, – надо тоже купить себе что-то похожее на этот сезон, – и бабушка с маленьким внуком, деловито ковыряющим в носу.
Ещё женщина – в брючном костюме. Высокая, угловатая – ходячий фанерный трафарет.
Мужчина с ноутбуком – позади женщин бросил на землю окурок.
Два пенсионера: один в старом сером пиджаке, другой в не менее старом болотного цвета плаще, – оба с дачными вёдрами, покрытыми тонким слоем земляной загородной пыли, тёмной, с бурым оттенком.
Студентка в наушниках и с рюкзачком. Четверо школьников разного возраста.
Молодой человек с черной пластиковой папкой – смешной какой-то, с маленьким кадыком… Но симпатичный...
И вдруг там, на той стороне улицы пошли вперёд, и она тоже шагнула вперёд, навстречу…

***
Завтра наша Ульяна выходит в свет, сиречь отправляется в городские лавки: с Павлушею и Капкою, на Пегашке, коего Никита недавно перековал. Поелику вояж продлится весь день, у меня будет достаточно времени для собственных нужд, а резон моего домашнего сидения имеется сурьезный: приезд Петра Прокопьича, моего шурина. Через переписку он уведомил меня, что проездом навестит нас нонче. Петрушу оставлять здесь ночевать не хочу, не хочу и показывать ему Ульяну, Бог знает, что из того может выйти. Оттого и отправляю их за покупками в город.
Однако я беспокоюсь, разумно ли потратит Ульяна деньги, ибо, хотя и рассуждает она часто весьма здраво, в хозяйственных делах порою совершенно блаженная, особливо в вопросах стоимости иных вещей.
Как-то зашел у нас с нею разговор о свечах, о том, сколько их тратится в доме в месяц, в год, о воске и о цене на оный. Ульяна вела себя так, ровно и понятия о том не имела. Рассказала, что видела сон о грядущих временах, в коем домы освещались от молний, искусственно создаваемых машинами, и от оного же работали иные механизмы. Должно быть, память о прочитанных аглицких и французских книгах по механике так пробуждается в ней. Забавно, что она находила интересным читать таковыя книги.

***
Мне писать о вчерашнем дне горестно и стыдно. Но, приняв на себя сию епитимью – написать правдиво, без прикрас и обеления себя – положить начало покаянию. Ибо я знаю, что должен каяться, должен исповедоваться, но прежде исповеди нужно привести ум в порядок и совесть к ответу.
Итак, я отправил Ульяну в город и встретил Петрушу. Встретил его вежливо, но не радушно, ибо давняя неприязнь, почавшаяся с кончины Маши, как сам-третий всюду сопровождала нас.
Петруша не приезжал бы ко мне, не будь у него нужды в деньгах, и сию нужду он прикрывает заботою о племяннике и пустыми просьбами отдать ему мальчика, хотя б на время. Куда? Петруша кутит и поутру не помнит, кому и сколько проиграл. Он и не справится, кормили ли ребёнка вечор. Однако шурин мой человек незлой, даже приятный в некоторой степени и до крайности изобретательный в выпрашивании денег. Павлуше он привёз игрушку: коника деревяннаго, с седельцем, со сбруею. И всё в разговоре поминал покойную сестру. Но даже в память о Маше я не мог дать ему (ради его же блага!) столько, сколько он просил у меня. Мы сошлись на меньшей сумме. По физиогномии же петрушиной я понял, что он недоволен, но сию обиду будет держать в себе. И тогда я не предал сему значения, о чем нынче сожалею. Виною ли моя жадность? Дай я ему столько, сколько он просил у меня, уехал бы он раньше?
Мы сели за трапезу. Петруша не признаёт трезвых столов, потому мы пили довольно много, но я не чувствовал сильнаго опьянения и радовался, что смогу отправить Петрушу домой будучи трезвее его. Я, между беседой, дал слугам знать, чтоб сказали его человеку готовиться везти барина. И тут Петруша меня просит сыграть с ним партию. Одну партию, в коей он ставит все данные мною деньги, а с меня не требует ничего. Что-де совестно ему клянчить, а ежели он выиграет, то сие будет честно. Ежели проиграет, то так тому и быть, уедет без гроша. И я тогда согласился уважить его просьбу. Я полагал, что сие к добру: быть может, Петруша и проиграет мне.
Стали играть. И вышло по-моему, Петруша проиграл. Однако тотчас стал просить меня поддаться, дать ему другую попытку и прочая, прочая. Даже будучи сильно пьяным, шурин мой не теряет дара красноречия. Я же готов был отдать ему эти деньги, но после проигрыша что-то вдруг нашло на меня, мне непременно хотелось проучить Петрушу, и я стоял на своём, не отдавая денег.
«А ведь я знаю, что ты уже сестру-покойницу и помнить забыл. Живёшь тут с какою-то не то побирушкою, не то мошенницею, на неё денег-то не жалеешь, содержишь! И жалование даже платишь – небось, исправно платишь!» – огорошил он меня, зло выпалив сие прямо в лицо.
Что он знает об Ульяне, притом знает худые толки, мерзость, выдуманную, верно, кем-то из наших крестьян или соседей, меня поразило. Я не нашёл, что сказать, и только смотрел на него, думая, что мне теперича делать: отрицать всё или же только сию грязную сплетню.
Отчего мы попадаем под власть родных, робеем от человеческия подлости, явившейся, словно волк в овечьей шкуре, в наш дом, в то время как за подобный же проступок с чужака требуем объяснений и сатисфакции? Дай я Петруше пощёчину – разрешилось бы всё и разом. Но я не дал. Я подставил другую щёку. Так я полагал, сказавши ему спокойно и холодно, что сие есть ложь, и ложь меня, хозяина дома и его сродника, оскорбляет. И Петруше следует взять свои слова обратно. «Возьму, коли ты тотчас сядешь играть, да вот, пожалуй, и поставишь … да хоть тайну сию. Коли выиграешь – ни разу про твою блажь не помяну, а коли проиграешь – не взыщи, брат, то моя воля, всякому спросившему скажу как есть».
Я понял, что разболтает он и так, выиграю ли я или проиграю, но, унижая меня, он всякий раз будет требовать всё более и более. Ежели я выиграю, он, может, денег не возьмёт. А ежели проиграю, не будет ни добраго имени, ни денег. «Ты пьян, Петя, бери деньги и поезжай с Богом. Завтра проспишься – своих же слов стыдно станет», – стал я его увещевать: – «Кого могу я принять и полюбить после Маши? Особа, про которую тебе наплели глупостей, бедная гувернантка, оказавшаяся в трудном положении. Так и есть, я плачу ей за занятия с Павлушею и иных отношений нет меж нами. Повидал бы ты ея, сам бы убедился, что опасаться тут нечего: особа сия непривлекательна, происхождения низкого, и годится только ходить за малыми детьми».
Кое-как унял, вывел на двор. Уехал он. Я только тут почуял, как нехорошо мне, как опьянел я. Еле дошёл в дом, к себе в спальню. Помнится, дорогой споткнулся о какой-то короб, но не стал смотреть, что это. Дошёл к себе, и того уже не помнил, токмо упал и заснул.

Наутро, открывши глаза, я похолодел от ужаса: будучи вчера пьяным, я не спросил, вернулись ли Ульяна с Павлушею. Прилежно здесь пером браня своего шурина, сам я не то что не справился, ел ли мой сын, но даже и где он! К тому ж голова моя болела изрядно, и общий вид был скверный. Скверна была и в душе моей, то я ощущал весьма явственно. Неловкой рукой перекрестяся, я дал зарок больше не допускать до такого. Я кликнул Степана, страшася спрашивать, вернулись ли мои путешественники.
Степан был со мною снисходителен, какими всегда бывают мужики, повидав барина в жалком состоянии, и сие ещё более меня уязвило. На вопрос мой он отвечал, что всё благополучно, Капка с Павлушею и «блаженная барыня» воротились и мирно почивали. Помолчав, подумав, Степан прибавил, явно в укор мне: «Воротилися оне, ещё барин Петр Прокопьич тут были, с вами в карты играть изволили. Блаженная барыня-то к дверям гостиной подошла, видать, покупками похвалиться хотела, а вас услыхала, спорящих, постояла-постояла, да и бросила вещи-то, и ушла к себе. Осерчала, должно, барин».
«Сколько раз тебе говорил не называть ея блаженною!» – строго оборвал его рассуждения я. Слушать его мне было нестерпимо.
Степан рассуждать перестал и, закончив, ушёл. А я не знал, как быть. Выходит, Ульяна слышала, как шурин грозился предать огласке эту пошлую выдумку о ея сожительстве со мною, и слышала, как я … О Боже, что она должна чувствовать!
Я истратил более часа на написание короткой записки, поскольку, как человек честный, обязан был объясниться и признать грубость своего тона и тех не предназначенных для ушей женщины речей, невольно слышанных Ульяною вчера. Как бы там ни было, она увидела моё падение, а через неё и сам я вижу в себе лицемера…
Маша, видела ли его и ты? Не для того ли ты прислала ко мне сию женщину, – несхожую с тобою характером, не таящую за воспитанием своих чувств и мыслей – чтобы сорвать с меня покров благонамеренной скорби и дать мне жестокий урок?
Я отнёс своё письмо ей. Разумеется, она не пожелала отворять дверей, и я просунул записку под ними. Сейчас мне немного легче, но что сделает Ульяна? Она понимает, что зависима от меня, однако существо она непредсказуемое и может совершить поступок, коего я не ожидаю.



Отредактировано: 12.01.2020