Гвиды

Размер шрифта: - +

Часть II. Гнездо

 

Глава 7

 

Темный сгустившийся туман заволакивает всё вокруг. Он отступает, когда я чувствую под руками твердость камня. Я всё же не упала. Лейтенант удержал меня и я сумела выравняться, оперевшись на постамент. Поворачиваю голову - Дэй вскочил со стула и стоит, остолбеневший. Мы смотрим друг на друга. Боль в его глазах заставляет меня отвернуться. Слишком тяжело.

Я склоняю голову к плите. Не хочу видеть ничего и никого. Каждая следующая мысль режет лезвием по душе: родители, Дэй, глупые шутки Рони, которых я не услышу...

- Ну-ну, - звучит успокаивающий голос, - Всё не так уж плохо.

Поднимаю лицо - Кларс глядит на меня, как на раскапризничавшегося ребенка. Ящер и Луйц - те вообще приняли такой вид, будто я в ноги им должна кланяться за их милосердие. Где-то на заднем плане проносятся обрывки услышанных в разное время разговоров: кто-то получил четырнадцать лет за кражу медикаментов, кого-то посадили на двадцать два года за случайный поджег склада. Наверное, комиссия и впрямь считает свой вердикт мягким. Но я оглушена, мне хочется громко заорать. Я бы так и сделала, были б силы. Но я лишь шепчу:

- Какой кошмар, этого не может быть, нет...

Атмосфера среди комиссии меняется. Я смотрю на них помутневшим взором - им что-то не нравится. Луйц сквозь зубы цедит:

- И она еще чем-то недовольна...

Он что, всерьез считает, что я должна быть им признательна? Луйц замечает мой взгляд и говорит чуть громче, закатив глаза к потолку:

- Могла бы хоть спасибо сказать.- и презрительно фыркает.

У меня по-прежнему нет сил на громкость, но в свой ответ я вкладываю всю злость, всю обиду и гнев, что во мне есть, заменяя им проклятья:

- Спасибо. - цежу я с ненавистью, и мой голос переходит в шипение, - Большое спасибо.

Луйц передергивает плечами.

- Вот неблагодарная! - обращается он к Кларсу, как бы в подтверждение тому, что за такую, как я, и заступаться не следовало. Кларс только разводит руками.

Ящер произносит:

- Шнит, уведите каяльщицу в отведенную ей камеру.

Каяльщица. Я больше не арестованная. Я будто бы даже больше не Кинна. Я - каяльщица. Когда успела произойти эта страшная перемена?

Темнобровый обхватывает меня под спину. Наверное, думает, что я на грани обморока. Жаль, что это не так. Я бы сейчас многое отдала хоть за короткое забытие. Мы с ним спускаемся с постамента с такой осторожностью, будто это крутой склон. Резкий возглас заставляет меня обернуться.

- Стоять! - велит командир Дэю, который двинулся в мою сторону.

Дэй останавливается:

- Можно мне попрощаться с невестой?

- Подождете свидания. - отрезает Ящер.

Дэй пронзает его взглядом, но, слава богу, не перечит. Сегодня мы оба поняли, насколько бесполезен любой напор, когда ему противостоят всесильные управцы. Их власть - как стена. Об неё можно биться, зарабатывая ушибы, а она даже не шелохнется. Дэю придется дождаться свидания, не то его самого будут навещать. Он остается на месте, на котором возглас Ящера заставил его замереть, и прощается со мной безмолвно.

Темнобровый ведет меня дальше. Я смотрю на Дэя через плечо:

- Скажи моим родителям... сам.

Дэй кивает: разумеется.

Маленькая крупинка скатывается с моего сердца. Маме с папой не придется несколько дней ждать конверта из Управы, чтобы узнать мою участь. Может они уже сходили на фабрику и услышали от дежурного, почему я не вернулась сегодня домой. А ведь с утра я сказала маме, что не задержусь. У судьбы точно есть чувство юмора, и оно черное.

Но всё же хорошо, что эту новость преподнесет им Дэй. Он умеет быть дипломатичным и красноречивым. Он опишет им суд, неприязнь комисии ко мне, расскажет, какой срок мне светил. Он сумеет убедить их, что звезды сложились для меня удачно, и приговор вынесли совсем не строгий. Я знаю, что если такое вообще возможно, то только Дэй способен сгладить моим родителям удар от того, что их дочь следующие шесть лет проведет в Гнезде.

 

 

* * *

 

И вновь я в белоснежном коридоре с лейтенантом. Мне хочется, чтобы мы шли по нему вечно. Здесь так светло и прохладно. Это последние вдохи свежести, которые я сделаю прежде чем окажусь в тусклой, грязной камере. Какая же я была идиотка, когда решила, будто меня могут отпустить! В Периметре не прощается ничего. Я признаю, что любую ошибку надо искупать, но шесть лет жизни - слишком высокая цена за мою. Несоразмерно высокая. Безысходность душит еще сильней от того, что комиссия считает приговор снисходительным. Будто по справедливости я должна была бы каяться еще дольше. Будто им известно, что такое это самая справедливость.

В фойе нас встречает тот же пожилой привратник. Он останавливает Темнобрового и спрашивает, кивая на меня:

- Сколько?

- Шесть.



Мара Станко

Отредактировано: 17.08.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться