Письма с того берега

Размер шрифта: - +

ДОМ НА РЕКЕ ВРЕМЁН

 

Веришь, тут хорошо, несмотря на безвременье.

Конечно, здесь много серого, но это не гнетёт, поскольку знаешь, что серый — всего лишь переход от чёрного к белому. И когда бредёшь сквозь сумеречный туман, который с утра особенно прилипчив к ногам, нисколько не огорчаешься монохромности пространства (справедливости ради следует заметить, что время от времени мне встречались тут рыжие и бордовые ладошки кленовых листьев — они дрейфовали по лужам и казались практически безмятежными… не знаю, каким ветром их принесло — здесь поблизости нет клёнов). Я радовалась им совершенно по-детски — ты же помнишь, как я люблю зацелованные солнцем осенние листья. Но, в целом, я быстро приняла млечную завершённость нового мира. Конечно, она слишком близка к вечному покою. Но этот мир и не притворяется ничем иным. Так было до меня и так будет, когда я уйду. Здесь излишни мысли о том, кем ты могла быть и кем стала, и можно напрочь забыть о давящем знаке инакости, который раньше или позже неизбежно выталкивает тебя со всех привычных орбит. Много думаю об этом в последнее время. О двойственности своей извечной, об обманчивой внешней улыбчивости и глубокой внутренней закрытости. Зачем? Пряталась? Берегла чужой покой? Не знаю. Пока не знаю. Впрочем, кому я рассказываю — ты один из немногих, кто не побоялся узнать меня без масок.

…Однако, даже в безвременье дорога неизбежно приводит к цели.

Итак, дом. Два его этажа вмещают четыре комфортные спальни (я не сплю ни в одной из них, они так и скучают закрытыми), уютную кухню, которая нисколько не тесна мне, несмотря на небольшой её метраж и некоторую угловатость, и гостиную, где, собственно, и пропадаю всё время, если не гуляю вдоль реки. Вечерами я разжигаю камин, устраиваюсь с подушками на толстоворсовом, местами вытёртом ковре (отчего-то мне хочется называть его абиссинским, есть такие кошки, но бывают ли ещё и ковры?) и с ленцой перелистываю книгу. Дом никогда не запирается — он ненавидит замки, как символ ограничения свободы вещи. У него сложный характер, как у любого старика, но отменное здоровье, и я уверена, что он проживёт ещё очень долго. Надеюсь, всю мою вечность. Не знаю, кто жил в нём до меня — дом надёжно хранит тайны и ничем не выдаёт предыдущих постояльцев. Я не нашла ни разношенных тапочек в прихожей, скучающих по уставшим за день ступням, ни выглядывающего из-под кресла хвостика утерянного когда-то пояска от текучего шёлкового халата. Нет даже старых, испытанных временем и кипятком чашек, внутри которых живёт извечная тоска по хорошо заваренному чаю. Все вещи для моей жизни рождены совсем недавно и знают только мои прикосновения. Дом чист, ненавязчиво пахнет чем-то свежим и салатовым. Но я умею наблюдать: едва уловимый след сложного составного запаха специй на кухне, ещё не вынесенный наружу прохладными пальцами сквозняков, тщательно заполированный ожог от кофейной чашки на столе, книга с заломом уголка вместо закладки (каюсь,  тоже делаю так) — всё это даёт мне надежду на то, что туманный мир не финален. Нет-нет,  не жалуюсь, здесь мне более чем комфортно. Но ты ведь знаешь — я не могу не желать нового.

В послеобеденное время подолгу сижу на веранде, наблюдая облака. Не могу сказать, что они отличаются разнообразием форм и цвета. Здешнее небо достаточно традиционно для вечного предзимья — низкие кучевые облака, и ни малейшего намёка на просвет. Но меня нисколько не угнетает отсутствие солнца. Я научилась принимать покой без тяготы — наверное, потому что перестала спешить. В лучшие времена веранду увивал декоративный виноград — если помнишь, листья его полыхают в начале октября изумительным багровым пламенем. Я пока что не забыла, насколько это роскошно. Также здесь живёт старая качалка. С возрастом она приобрела мнительность и подолгу замыкается в себе, сухо проскрипывая по ночам свои обиды. Ещё она видит человека насквозь, — в соответствии со своей сквозной природой, — и, думаю, кого попало качать не станет. На её ротанговых узловатых коленях дремлет потёртый плед с кисточками — подозреваю, что когда-то, во времена июля, он был изумрудным и громким, но нынче тих, как все пожилые вещи, живущие неприкаянно.

С началом густых чернильных сумерек я ухожу в дом. Зажигаю свечи, слушаю, как, перебрасываясь искрами, в камине шепчутся саламандры, и мой покой приобретает привкус глинтвейна. Подолгу лежу без сна, глядя на дремотное пламя. Читаю, но больше думаю и вспоминаю — до тех пор, пока мир не начинает расплываться опаловыми разводами. В эти краткие моменты я осознаю, как мне не хватает лета, отмытых до блеска звёзд и тебя. Истина наиболее выпукла в момент засыпания, когда ты принадлежишь только себе, правда?

 



Ирина Валерина

Отредактировано: 12.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги