Письма с того берега

Размер шрифта: - +

ЛАКИ

Иногда мне кажется, что я вот-вот уловлю паутинку полузабытого воспоминания, и всё разом станет на свои места. Придут ответы. Помнишь это, моё любимое: «Правильно заданный вопрос уже содержит половину ответа»? Неправильно задаю вопросы, или же в этом мире слишком много тумана для того, чтобы увидеть суть? Традиционно — не знаю. Отчего-то мне кажется, что это чистилище. Нетрудно догадаться, что я здесь искупаю. Нелюбовь. Да, и ты нисколько не удивлён, правда? Конечно, ты не мог не знать, что мне всю жизнь было трудно с людьми — они занимали много места в душе, требовали внимания, загружали своими тайнами и эмоциями, теребили, дёргали, хотели присвоить. Трудно сказать, почему именно те, кому я рисковала доверять, так стремились сделать меня собственностью, спрятать в потайной карман души, усадить в перламутровую шкатулочку собственных тесных мыслей. Их было немного, допущенных в ближний круг: мужчин, жаждавших от меня полной самоотдачи — вплоть до растворения, женщин — ревностных подруг, расстреливавших взглядом за малейшую попытку ухода в себя, но я извлекла уроки. Возможно, во мне всегда было в избытке внутренней свободы, и это их провоцировало? Кто знает — тогда мне казалось неудобным спрашивать, а сейчас уже не у кого. Да и не важно уже. Я просто с трудом любила людей. Откровенно говоря, когда хорошо понимаешь, любить становится очень трудно. Да? Тебе ведь тоже было непросто со мной, знаю. Но ты один сумел понять, что мне действительно нужно, и дал то единственное, чем меня можно было привязать, не унижая, — полную свободу. Ты любил её во мне и любил меня во всех её проявлениях, и это было так же прекрасно, как начало запомнившейся мне летней грозы — той, из детства, когда ветер ворвался в мир, взрывая покой деревенской улицы, и в туго закрученных спиралях воздуха кружились сорванные листья, оброненные жар-птицей перья, знакомки-феи в цветочных юбочках и одна незадачливая курица.

Мир тумана встретил меня, как обычно, сырым и знобким покоем. Я уже научилась вливаться в него, почти не нарушая зыбкой его многослойности. Возможно, постепенно становлюсь его частью — во всяком случае, блуждая в молочном мороке, часто ловлю себя на мысли, что во мне слишком много от его бесцветного смирения. Но я нашла то, что способно уравновесить — конечно, это бунтарский дух Леса, сумевшего даже здесь, в послежизни, сохранить свою независимость.

Стоит ли говорить, что встреча, так много изменившая в моём новом существовании, произошла именно там, в один из бесконечно долгих дней, которые уже не нуждаются в календарях.

Мои вылазки в Лес раз от разу становились всё более длительными и детальными. Я уже не боялась заходить далеко, поскольку чувство дома, внезапно обострившееся здесь — возможно, благодаря безликости тумана, безошибочно выводило меня из любой чащобы. К тому же прошёл страх, принесённый из того мира: инстинкт самосохранения хорош до определённого момента; существующий за чертой в нём уже нисколько не нуждается. Да и что могло произойти здесь со мной?

Лес не изобиловал разнообразием форм и был теперь, уже навсегда, скуп на краски, как это свойственно времени, застывшему в предзимье. Когда уже хорошо заметная, вытоптанная мной тропинка, ответвлялась влево от основной дороги, туман неохотно выпускал меня из своих влажных ладоней, но его пальцы ещё пытались тянуться вслед. Всегда уходила от него, не оглядываясь, — как прежде — из отношений, которые начинали душить. Буквально десяток-другой шагов — и мир наполнялся запахами Леса, и мне хотелось вобрать их в себя без остатка, потому что я узнавала в них те нотки, которыми когда-то пахли наши ноябри. Конечно, наши апрели, маи, а также августы были куда красочнее и щедрее, но в тех протяжённых, в ранних густых сумерках, прогулках по засыпающему парку, в выношенной неспешности наших бесед, в поцелуях под сумеречными фонарями (прямо как в далёкой и смешной юности), было особое, тягучее очарование.

Не помню, в какой момент осознала этот, совершенно неуместный в море моего одиночества, шорох. К тому времени, когда он проявился в привычной прохладной тишине, я зашла глубоко в чащу по дороге, которая была здесь до меня и будет существовать после, потому что она неотъемлемая часть Леса. Звук сначала заявил о себе достаточно робко — если бы в этом мире существовал ветер, я бы подумала, что его лёгкие пальцы прихватили десяток-другой палых побуревших листьев и подбросили их забавы ради. Но, прислушавшись, уловила странную цикличность: шорох длился некоторое время, после смолкал, словно источник шума задумывался ненадолго, после чего возобновлялся с новой силой. Чуть позже я услышала треск тонких веточек. Стало очевидно, что шум производит какое-то существо. Звук нарастал, двигаясь, без сомнений, в мою сторону. Пожалуй, сначала я испугалась, когда поняла это — но перспективы моей длительной изоляции выглядели куда более пугающими, верно? Остановилась, давая возможность существу отыскать меня — поскольку другой причины здесь находиться у него не было.

Он вышел на меня очень скоро. Просто выбежал на дорогу из сосняка метрах в двадцати впереди. Не поверила своим глазам в первое мгновение, но тело моё уже опережало рассудок, и я поняла, что бегу к нему, к белоснежному лохматому псу, моему комондору. Нет… Не так. Нашему псу. Тому самому, о котором мы долго мечтали и купили в тот же год, когда достроили дом. Я обхватила его умную лобастую голову, трепала уши и целовала мокрый велюровый нос, и даже, кажется, плакала. А он смешно поскуливал, как делал тогда, во времена своего бесшабашного лохматого детства, когда бывал повинен в мелких щенячьих преступлениях, и облизывал мне руки, и тыкался носом в ладонь.



Ирина Валерина

Отредактировано: 12.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться





Похожие книги